Ложный свет

Алый пропитал камни задолго до нашей встречи. Заря истекает кровью, звёзды ещё голодны. Я вижу разбросанные кости и следы сражений за жизнь, что отнимает Замок Царееда, для которого не осталось ничего святого. В мольбе протянутые каменные руки скрываются под волной, что накатывает на останки этого места. Говорят, здесь случилась трагедия задолго до нашего расставания. В твоих потускневших глазах плещется море скорби, бесцветное и безвкусное, ложное, как звёзды над головой. Ты хочешь исчезнуть с карты этого мира, но всё ещё сомневаешься, ищешь, куда можешь уплыть, но, уверяю тебя, не получится избавиться от этого ощущения. Я в море достаточно долго, чтобы заключить, что можно покинуть порт, но не себя самого, даже если терять свои части в Анфе, превращать боль в иглы или просто стирать свои воспоминания сладким вкусом чужих. Пока внутри находится то, что составляет большую часть нас, мы не исчезнем. Это не прощение и никогда им не будет, это не искупление и никогда им не станет, но это единственный вариант не вспоминать ни о чём. Там, в Часовне Огней, тебя уже обманули, как обманывали многих до. Как думаешь, сколько из них прочли то, о чём не хотели никогда вспоминать, потому что рвались вернуть утраченную часть себя, тоскуя по ней, как по возлюбленной? Но мы сделаем так, что ты больше не вспомнишь о том, что ты был. На этом мы попрощаемся, плиты снова впитают кровь, и это место оближется языком волн, смакуя знакомый вкус. Возможно, мне будет тебя не хватать, но я умею жить с воспоминаниями о давно исчезнувшем. Ложась на камни и протягивая мне нож, ты говоришь, что никогда не забудешь, что я — твой капитан. Спасибо за это несбыточное обещание. Соль, что щедро сыплет морской воздух на раны, выходит через слёзы. Они катятся блестящими бусинами, исчезая во тьме и трещинах. Я смотрю в тебя глубже, чем можно смотреть в своих близких, и внутри всё такое знакомое. Мне никогда не доводилось делать этого раньше, но руки будто бы помнят что-то давно забытое, только символ внутри меня не поёт реквием по воспоминаниям. Просто само это место знает, как нужно что-то забирать, и направляет мои руки. Я кормлю с них твоими останками то, что так и не упокоилось. Оно никогда не насытится, как и я. Я скармливаю этому месту твой аппетит, вырезаю с изнанки всё новые символы. Ты лежишь, как тряпичная кукла, из которой вытащили набивку, и улыбаешься, смотря пустыми глазами далеко в мрачную высь. Ложные звёзды почти не сияют, и я почти не вижу тот твой взгляд обезумевшего от воспоминаний человека. Настоящие звёзды плясали в твоих зрачках, и смех разносился эхом по Алчному Горизонту, от него дрожали снега и кости. Безумие заполнило всё вокруг, неотделимое от ужаса. Твои глаза, в которых в бесконечной ночи сияют звёзды, будут являться мне в страшных снах. Они потускнеют со временем, и настоящий блеск в них сменит фальшивый, а кошмарные сны превратятся в тени самих себя, но я всё ещё буду помнить. Мои руки навсегда останутся в твоей крови, а ты навсегда останешься со мной, и даже смерть уже не разлучит нас. Я убил тебя, когда первый символ был вырезан. Ты умер, когда вернул себе память, и снова умер, когда отдал её этому месту. В моей памяти нашли приют затонувшие корабли и мёртвые морские чудовища, но в самой дальней каюте крошечной субмарины — ты. Сидишь за столом, украденным из Часовни Огней, и ешь праздничный ужин из человека без имени и жизни, не охваченный никакими горестями, кроме голода и головной боли. В моей памяти ты мрачен, колюч и недружелюбен, и это завораживает. Но потом ты поднимаешь свой взгляд от тарелки, и в твоих глазах отражаются настоящие звёзды, а я понимаю, что вижу ночной кошмар. Но я не могу перестать смотреть, смотрю его снова и снова, пока он не идёт рябью. Я просыпаюсь в холодном поту на пустой постели. Глубже вод под кораблём только эта бесконечная ночь. Что-то спит в её глубине, видя такие же страшные сны за закрытыми веками. Твоё тело ещё со мной, капает кровью в море, чтобы найти дорогу. Ты не спрашиваешь, куда именно, но это не так важно — ты никогда не ошибаешься. То, во что ты превратился, прекрасно, и меня пробирает до мурашек это свечение. Ирриго отпечатан в моей памяти так, как не смогло бы отсутствие воспоминаний. Цвет забвения слишком яркий, чтобы его забыть, и оживляет ночные кошмары. В твоих опустевших глазах я всё ещё вижу настоящие звёзды. Небо падает, накрывая нас тьмой. Мои руки в твоей крови, она стекает под ноги, ею заполняется море. Оно голодно, как камни, и никогда не сможет насытиться. Я смотрю в него, и оно открывает свой гигантский глаз. Другие моряки говорят, что он смотрит прямо в душу, обнажая самые глубинные ужасы, но я вижу в нём только звёзды на фоне серой радужки, потрескавшейся, как камень. Этот взгляд до краёв наполнен безумием, но я бросаю в него свои любовь и тоску, зная, что их никогда не хватит. Они идут ко дну, но у бездны зрачка нет никакого дна, которого можно достичь, сохранив хоть что-то от себя прежнего. Я нашёл общий язык с символом, что сопровождает меня теперь. Он шевелит твоими губами, смотрит твоими глазами, берёт твои вещи твоими руками. Он — это вовсе не ты, но я надеюсь, что со временем восприятие затупится, как нож, которым я вырезал отметки. Ставил насечки внутри, как в тюрьме, выпуская воспоминания на волю. Убил тебя, отнял твою свободу в угоду эгоистичному желанию не уступать тебя никому. Замок Царееда не так страшен, как те, кто его посещает. В море есть множество мест, где можно буквально съесть самого себя. Ты занимался этим над водой, под водой, на суше, за трапезой, во сне. И мне это так знакомо — невозможность насытиться тобой. Но нельзя съесть самого себя до последней крошки, всегда останется что-то на тарелке, вызывающее аппетит. Для этого есть я. Там, где ты не можешь себя изничтожить, я всегда протяну руку. Прошу, протяни мне её в ответ, накрой ею глаза, чтобы исчезли эти яркие звёзды, что плещутся в них, как жемчужины в мёртвых моллюсках. Я не хочу это забывать, но ирриго меняет краски. Звёзды светятся им, из взгляда утекает жизнь с каждой капелькой крови. Лицо серое, как камни, на которых ты лежал. В каюте всегда темно, как бесконечно долгой ночью. Это воспоминание вырезано на обратной стороне моих век старым неизгладимым шрамом. Ты обещал, что всегда будешь помнить, что я твой капитан, а мне снятся кошмары, у которых твои глаза. Это всё ещё правда. Алый пропитывает каждую пору в этих камнях, сколько бы море не слизывало кровь. У вод вокруг вкус не просто горько-солёный, но с чётким послевкусием железа. От него выворачивает наизнанку, и что-то хватает изнутри горло, будто рукой. У меня идёт кровь. С Севера дует мёртвый ветер, воспоминания по кирпичикам собирают разрушенный временем замок с тысячью дверьми и полным их отсутствием. Столько пустоты, столько потерянного. Это хорошо. В последний раз я вижу твоё лицо, обращённое в бесконечно мёртвую высь, и в глазах сияют настоящие звёзды, что я буду видеть в кошмарных снах. Никто не путешествует на Восток без дыры в сердце. А потом память стирается, как волной, и даже имя пропало. Я смотрю, как волны ласкают холодные камни пустого порта. Остатки стен продолжают рушиться, но их чинят костями всё новых жертв. Это место прекрасно в своей трагичности, и протянутые в мольбе каменные руки скрываются под водой. Я не знаю, чего они просят на самом деле. Команда говорит, что здесь произошла трагедия задолго до того, как некоторые её члены ступили на борт. Монстр истекает кровью на палубе, матросы голодны. Я вижу разбросанное оружие и следы борьбы за жизни, вычерченные траекториями вражеских снарядов. Изгнанница улыбается мне, поправляя очки. Положа руку на сердце я прошу взять курс на Восток. Мой Штурман довольно странный, и половина его лица съедена чернильным пятном, но он мог бы мне нравиться. Да, думаю, он мог бы мне нравиться, и я бы не хотел, чтобы произошло что-то плохое. Он улыбается мне, я улыбаюсь ему, и только команда почему-то ёжится, словно море смотрит на нас своим огромным пугающим глазом. Неважно. Трагедия ещё не случилась, и я сделаю так, что её никогда не будет. Обещаю.