🤞
7 января 2024 г., 02:07
Примечания:
у меня ноль сил на редактуру. доверяю и прошу о вашей ПБ.
All my life, I've been runnin' alone Space and time, I see them come and go Been fighting from the low, from the low The pressure takes me to the top Sticks and stones, yeah, just keep 'em up, ayy Finna reach what they just cannot touch (Cannot touch) Broken bones, yeah, I pick 'em up, ayy Shed a tear to make me never stop, never stop 'Cause I've been doin' this
***
— Джисон, ну еб твою мать! А Джисон — тот самый, который еб твою мать — стоит и лупит глаза в стол с лужей апельсинового сока. И, наверное, эта лужа как-то связана с ним самим и со стаканом у него в руке, но Джисон еще не понимает, как все так быстро случилось. Кажется, там где-то еще ножка стула была, и, может, в ней дело, или она, как минимум, причастная к произошедшему. Джисон пока не очень разобрался. — Блять, ну как, а? Какой ж ты…. Слов нет. У Джисона тоже слов нет, поэтому он стоит, моргает, оглядывается по сторонам — то на стакан взгляд метнет, то на ворох салфеток, которые Хенджин кинул в лужу поверх ноута, то на ремешок рюкзака, свисающего со спинки стула. Может, это из-за него?.. — Да что ты стоишь?! Господи, блять, ноут спасай, кретин! Точно. Ноут. Джисону нужна еще одна секунда. Ну, может две. Или три. Но точно не больше пяти, чтобы разобраться, куда можно поставить мокрый липкий стакан, что делать с пальцами с налипшей апельсиновой мякотью и как запихнуть носком кроссовка этот ремешок подальше под стул, чтобы никто не споткнулся. Джисон старается делать все быстро, потому что это ноут Хенджина. Но Хенджин так не считает. В смысле, что он быстрый. — Отойди. Ты еще час копаться будешь. Джисон послушный — он отходит. Нелепо стоит и смотрит, как на длинных пальцах Хенджина сухожилия сжимаются и разжимаются, когда он берет салфетки, наклоняет ноутбук, комкает промокшую бумагу и нервно-быстро выдергивает из пачки новую. Джисону стыдно. — Прости. Хенджин не отвечает. Хмурится и мотает головой, отмахиваясь. Джисон не понимает, отмахиваются от него конкретно или вообще от всего отвлекающего, что может повлиять на спасения ноутбука, но в обоих случаях он чувствует себя виновато и отвратно. Новый хенджиновский ноут. Хенджиновский ноут реанимируется к тому моменту, когда за стол возвращаются Чанбин и еще один парень, которого Джисон раньше не видел. Они отходили за едой, поэтому ставят подносы на стол, а Чанбин вскидывает брови и присвистывает. — Это как?.. Хенджин цокает языком, выкидывая последние мокрые салфетки в урну, и перезапускает ноутбук. Морщит нос и вздыхает. — Угадай. И черт. Как же тупо, что Чанбин на это сразу протягивает свое длинное «а-а-а». Смотря прямо на Джисона. — Ну, работает же? — он снова поворачивается к Хенджину. Тот — еще нервный, но уже успокоенный приветственной заставкой на мониторе — снова садится за стол и кивает, а Чанбин говорит что-то типа «ну и слава богу», потом вспоминает и оборачивается. Не к Джисону. — Садись, чего ты. Джисон садится тоже — на свое место рядом с Хенджином, и это ощущается неудобно — придвигает к себе свой наполовину опустевший липкий стакан апельсинового сока, поправляет сползшую пластиковую крышку и прикусывает трубочку. К ноутбуку и конспектам не притрагивается. Старается смотреть в никуда. Ну, на всякий случай. — Минхо, это Джисон. Наш одногруппник. Одногруппник. Джисон старается не сжиматься плечами и вскидывает взгляд, чтобы не выглядеть совсем придурком, все еще грызя трубочку. Смотрят на него с усмешкой. — Джисон, — Чанбин пихает его ногой под столом — не сильно, но Джисон воспринимает это ударом, — это Минхо. Мы с ним вместе в зал ходим. — Привет. Джисон сглатывает и распрямляется, чтобы пожать протянутую руку. Рукопожатие быстрое и для проформы, и как только сходит на нет, Минхо уже что-то говорит смешное, согнувшись над столом, и Хенджин хохочет над этим так искренне, что откидывается на спинку и прикрывает рот рукой, а Чанбин и вовсе давится кофе и трясется, сморщенный и красный. Джисон не понял шутки, потому что пропустил все мимо ушей, но надеется, что смеются не над ним. Хотя, даже если и над ним, то какая разница. Им весело. У сока уполовинченный привкус, потому что, видимо, универская столовка решила сэкономить казенные деньги, но Джисон пьет через трубочку то, что должно быть соком, и удивляется, откуда же такая липкость, если там почти не сок, а вода с кусками мякоти. В разговоре не участвует. Они собрались делать проект по социологии, и преподаватель сказал им разбиться на пары, потому что сам проект подразумевает под собой изучение межличностной коммуникации и умения работать с партнером. Вечный камень преткновения для компаний с нечетным количеством участников. Хенджин сам вызвался быть в паре с Джисоном. Потому что — цитата: — Ля, а Джисона-то кто возьмет… Получается, что Хенджин. Чанбин ради проформы поворчал, но, видимо, с Хенджином был солидарен, потому что уже на следующей перемене договорился делать проект с Феликсом. Феликс — не их одногруппник, но преподаватель разрешил кооперироваться с кем угодно, хоть с бабкой из соседнего подъезда, главное — «итог на стол в следующую среду». И вот, они делают. Договорились с Хенджином садиться в окна между парами или чуть задерживаться после занятий, чтобы сделать не торопясь. Потому что, ну: — Давай с запасом возьмем время. Не хочу проебать дедлайн, а ты пока соберешься… Джисон грызет трубочку и смотрит в свой конспект, где кривые буквы и куча сокращений, потому что он не успевает записывать за преподом. Что говорят за столом ребята — он не знает. Не воспринимает информацию, когда думает о своем. Нет, на самом деле — Джисон Хенджину благодарен. Потому что, если честно, Джисону правда было бы трудно найти себе пару, а подходить к преподавателю с неловким «извините, а можно вы будете моим партнером по проекту» — это пиздец как унизительно даже для Джисона, который не то чтобы к унижениям привык, но научился принимать тычки судьбы. Поэтому, да. Спасибо Хенджину за инициативу, а Чанбину за сноровку быть в каждой бочке затычкой. Джисону бы так. — Эй, прием-прием. Джисон дергается и вздрагивает, стрункой выпрямляясь на стуле и пытаясь вспомнить, о чем шел разговор, но в глазах Чанбина это не прочитаешь, а Хенджину он вообще боится попадаться на прицел. Не то чтобы Хенджин страшный, просто перед самим собой стыдно. И вообще стыдно. Перед всеми. Перед жизнью, например. — Я говорю, ты пойдешь в субботу с нами в боулинг? Мы с пацанами с педагогического собираемся. — М, не знаю, — Джисон правда не знает, хмурится и пытается вспомнить, какие у него на субботу планы. Кажется, он что-то на неделе думал о том, чтобы сгонять к родителям, но потом появилась необходимость убраться, потому что он забыл постирать шмотки и стирает трусы по одной штуке после душа в раковине мылом для рук. И можно, в принципе, планы отложить, но это все сложно, потому что чем больше Джисон откладывает, тем сложнее ему сосредоточиться. У него в принципе проблемы с концентрацией. К сожалению. — Мне нужно закрыть долг по информатике, а еще… — Стоп, — Хенджин раздраженно вздыхает. — Сони, мы спрашиваем про то, пойдешь ли ты, а не какие у тебя планы. Нет так нет. Сегодня только четверг, у тебя хуева туча времени подумать. Хотя — по твоим меркам… Ох. Короче. Думай. В субботу скажешь. Чанбин хихикает, и Джисон улыбается — не потому что смешно, хотя чуточку все же забавно, а потому что все посмеиваются, и ему тоже приходится соответствовать. К другой реакции он не пришел. Он не знает, что еще должен выдавать в такой ситуации. Поэтому тоже хихикает. — Ладно. Я подумаю.***
В субботу боулинг. Джисон вспоминает об этом, когда лежит в кровати с телефоном и мемами, и Чанбин присылает ему подряд штук двадцать вопросительных знаков. Он собирается и идет в боулинг. Компания собралась большая — аж семь человек помимо Джисона. Кого-то он знал, кого-то видел впервые. Кого-то — второй раз в жизни. Например, Минхо. Джисон бочком держится поближе к Хенджину, и тот заботливо его игнорирует. Не в плане «тебя для меня не существует», а в плане — «мы оба знаем, что тебе со мной комфортнее, но я занят другими делами, поэтому ты можешь быть рядом со мной, но я все-таки вышел развлекаться, так что не обессудь, что я болтаю направо и налево и обнимаю за плечо младшенького Чонина». Джисон, в общем-то, и не против. Он тоже отдыхает, смеется над шутками, иногда вставляет свои примечания и это даже заставляет нестройный хохот дрожать звонче. Джисону здорово. Все портится в один момент. Когда он затупил. — Блять, Джисон! — Хенджин громко стонет и драматично откидывается на спинку, закрывая лицо ладонями. — Ну какого, блять, хуя!.. Джисон жмет губы, ломается в бровях и правда не понимает, почему выбил страйк на дорожке чужой команды. Другая команда — которая Чан, Феликс, Чанбин и Минхо — радуется и прыгает, лезет друг на друга и обнимается, хлопает по спинам и громко орет, в воплях проскальзывая насмешливым «Хани, спасибо!» Чонин расстроенно откидывает телефон в сторону и массирует пальцем бровь. Сынмин хмуро молчит. Счет из «ноздря в ноздрю» превратился в «соси, Джисон». — Не считается! — Хенджин подпрыгивает на ноги и рукой в табло тычет. — Блять, нет! Это наш страйк! — Сорян, — Феликс довольно облизывает губы и жмет плечом. — Очки не перекинешь. Программа считает, что страйк наш. — Да это же бред! Ну, блять, Джисон в нашей команде! Ясен хуй, что он ошибся, но он в нашей команде, а не в вашей! — А дорожка — наша, — Чанбин встает напротив заведенного Хенджина и опирается Феликсу на плечо. Оба — ехидные. — Так что очки — наши. Все честно. — Нет, нихуя не честно. Джисон перепутал дорожки, но это был бросок нашей команды. Мне похуй, зовите админа, пусть отматывает очки и делает переброс. — А хуй тебе не пососать? — Пососи, если очень хочется, но сначала вернем очки. — Блять, Хенджин, ты завелся из-за игры? Джисон же… — Это Джисон, Бин. Джисон вздрагивает. — И что? — И то, блять. Ты знаешь, как он тупит. Не издевайся ни надо мной, ни над ним. Чанбин хмурится, отлипает от Феликса и смотрит прямо. На фоне Чан неловко чешет нос и ретируется на диван к Чонину и Сынмину. Джисон стоит в стороне, перебирает собственные пальцы и слушает. — Единственный, кто здесь издевается — это ты, Хенджин. Это просто очки. Блядские очки. При чем тут Джисон? — Да при том! Он орет. — Джисон — тормоз! Он не понимает иногда, что вообще вокруг происходит, а ты этим пользуешься! На фоне прыскает Чонин. Пубертатная язва в нем — это неотъемлемое. А у Джисона неотъемлемое чувство собственной неуместности. А у Чанбина с Хенджином — злости. — Не я его называю тормозом. И не я дерусь за него, как псина за кусок мяса, — Чанбин фыркает, пихает Хенджина в грудь, игнорирует маты в свою сторону и уходит, подцепив ветровку с дивана, валяющуюся между Минхо и подлокотником. И вместо «пока» говорит: — подумай на досуге о своем отношении к окружающим, королева блядской драмы. Когда он скрывается за поворотом размашистыми шагами, тишину разрезает неловкий кашель Чана, вздох Сынмина и Чонин, который молча начал собирать вещи в барсетку. Не шевелится один Минхо. Когда все реально начинают собираться, он понимает, что нужно что-то сказать, потому что, ну, опять он… — Прост- — Ну, поиграли, блять, — глубокий вздох Сынмина. Такой же глубокий, как и разочарование у Джисона в грудной клетке. Он снова все испортил. — Пойдем, — Чан хлопает его по плечу и пытается увести за собой, потому что Чонин уже ушел за Хенджином — тот на психах выскочил на улицу курить и громко крыть хуями и боулинг, и обувь неудобную, и Чанбина с его сраным гонором, — однако Джисону обидно, что все так произошло, и, может, у него еще есть шанс что-то исправить… — А… очки? Чан смотрит на него — секунды три в молчании, — потом вздыхает — тоже глубоко, как Сынмин (и разочарование, да), — поджимает губы и улыбается. — Пойдем, Сони. Перекусим.***
— И… давно он так? Джисон слышит это случайно, когда возвращается из туалета в комнату, но застревает за дверью, потому что Минхо говорит тихо, почти шепотом, и что-то Джисону подсказывает, что это — интимный момент, какой-то такой, который ему, наверное, слышать не стоит. Потому что, кажется, это про него? — Ну, всегда таким был, — у Чана голос спокойный и расслабленный, немного уставший и разомленный бутылкой пива. Джисон представляет, что там в комнате. Когда он уходил, Минхо, с влажными после душа волосами, в черной домашней безрукавке и шортах сидел на компьютерном стуле, подобрав под себя ноги, и играл в телефон. Чан на кровати валялся — опухший и заебанный — и разговор протекал вяло, фоном. А вот стоило Джисону уйти — и вот. Тема насущная. — А что? — Да просто, — Минхо, наверное, жмет плечами. Джисон не видит, но он поджимает пальцы на ногах в пластиковых тапках, в которых ходит по общажным коридорам, шкрябает ногтем указательного по боковинке большого (там уже все разодрано от нервов), облизывает губы и слушает, с чувством стыда и собственной неправильности, но он и так ведь неправильный, так какая разница — насколько сильно. А Минхо шепчет. — Хенджин, если честно, не прав. — М? Ты о чем? — О субботе. Можно было не психовать так. Всего-то очки. Подумаешь? Блять, ну лишнюю десятку заработали. Ну, потом бы, в конце уже, подвели итог, вычли, перебросили между нами… — Ты плохо знаешь Хван Хенджина, — Чан смеется. — Там так не работает. Хенджин, на самом деле, та еще королева драмы, в этом Чанбин прав. Но они оба друг друга стоят. Как схлестнутся — так искры летят… — Они же хорошо общаются. Дружат давно. — Да. Но, видишь как, у них, м-м, камень преткновения есть. — Джисон? Сердце задерживает дыхание. — Джисон. Судя по молчанию, Минхо не очень понимает. Чан вздыхает. — Он хороший парень, — Чан вздыхает. — Правда хороший. Отзывчивый, с юмором. Всегда поможет. Но рассеянный — пизда. Вечно в облаках летает. Причем, как бы, не то что «воздушный», как, знаешь, бывают люди увлеченные, пропадают где-то в выдуманном мире, а он просто… Ох, — Чан неловко посмеивается. — Я не хочу говорить это вслух. Чувствую себя обмудком. — Говори. Все нормально. — Ну, — интересно, как сейчас выглядит Чан? Макушку чешет? Глаза в сторону отводит? Джисон задумывается и сам себя одергивает, чтобы не прослушать разговор. — Он правда тормозит. Постоянно. Блять. Джисон прикрывает глаза и выдыхает через нос. Позорно, но у него мокнет под веками, и в горле встает неприятный ком, который ни проглотить, ни выплюнуть, и тело наливается тяжестью неприятной и давящей, и он вздергивает себя, встряхивает, чтобы открыть дверь и зайти в свою — с Чаном — комнату, как вздрагивает и сжимается, потому что Минхо фыркает: — Я заметил. Заметил. На кухне есть чайник. Кружка осталась в комнате, но, в теории, можно взять чью-нибудь другую, на время погонять, потом помыть и поставить на место. Может, никто и не схватится. А если схватится — вернуть и извиниться. Дурачком прикинуться. Ха. Прикинуться. И Джисон идет на кухню. И возвращается в комнату с улыбкой, заваренным чаем и жизнеутверждающим: — Что обсуждаете?***
У Джисона болит голова. Строчки перед глазами прыгают, а абзац, который написал Хенджин, непонятный и будто отрывается по логическому повествованию от остальной массы текста, который они набросали из конспектов. Но Джисон молчит, жует булку и перечитывает его в пятый раз. Потому что — вдруг понятнее станет. Напротив хмурится Хенджин. — Ну? — он хмурится и облизывает губы. — Согласен? Джисон жует медленно, сгибается над столом и перечитывает в шестой раз с начала. Потому что Хенджин старался, расписывал, и язык у него хитровыебанный — прозаичный, с изворотами, как и сам Хенджин, — а на бумагу падают крошки тестовые с губ и кусочек капусты. Джисон быстро их смахивает и глаза не поднимает. Хмурится от сосредоточенности и старается не думать о том, что на это может Хенджин подумать. — Почему ты решил вставить это во вступление? — решается задать вопрос и все-таки в глаза посмотреть. Безэмоциональные и бездвижные. — Это же к выводу… — Потому что читай дальше, — отвечает Хенджин. Даже не моргает. Смотрит прямо. — Я все расписал. Джисон засовывает в рот кусок булки, жует активно — так, будто от этого зависит, насколько внимательно он прочитает текст — и читает. И все равно не понимает. Он мнется еще несколько секунд, мечет взглядом по страницам и втыкается в одно конечное предложение, потому что надо подумать, что сказать Хенджину. Потому что говорить ему о том, что Джисон все равно не понял, что там Хенджин накрутил в тексте — страшно, да и некрасиво как-то, он ведь старался, делал, — так что… — Вышло хорошо. Мне кажется, все понятно. — Кажется или понятно? — Понятно, — кивает Джисон и проглатывает булку до конца. Хенджин довольно светится и рассказывает о том, что можно вставить дальше и какая структура будет у проекта. Спрашивает мнение Джисона, и тот соглашается, потому что, ну, Хенджин молодец, придумал такую штуку классную, может, Джисону не очень понятную, но если Хенджин понимает, значит, и препод поймет. Верно? Когда Хенджин разгоняется и набирает обороты, тыкая ручкой в конспекте и делая пометки, вслух рассуждая с самим собой и — за компанию — с Джисоном, к столу подходит Чанбин. Джисон перестает жевать, потому что Хенджин резко замолкает. — Привет, — Чанбин равнодушный, и так же равнодушно кидает рюкзак на свободный стул. Рядом с Джисоном. — Проект делаете? — Делаем. Не мешай. Хенджин фыркает и снова отворачивается к тетрадям и методичкам. Перед ним стоит ноут, развернутый боком, чтобы Джисон тоже видел текст — тот самый, на который он пролил сок неделю назад — и слава Богу, что работает, потому что у Джисона ноут огромный и тяжелый, дорогой, с кучей наворотов, потому что он любит писать музыку в свободное время и ему нужна мощная тяга для программ, а таскать с собой такую махину ой как неудобно. А хенджиновский мак — все равно что планшетик по весу и габаритам. Но не по стоимости. Так что хорошо, что Джисон его не угробил. До сих пор радуется. Джисон не замечает, как Чанбин отвечает Хенджину что-то едкое, потому что задумался о ноутбуках и их примочках, и подключается к разговору на том моменте, когда эти двое сверлят друг друга хмурыми взглядами, Чанбин весь напряженный стоит, огромный, и натянуто произносит: — Я же, блять, извинился перед тобой. — И я перед тобой извинился. И что дальше? — Нормально общаться не будем, да? — Чанбин усмехается, переносит вес на одну ногу и прячет руки в карман худи. — Будем как школота хейтить друг друга из-за гребаной игры в боулинг? Хенджин закатывает глаза со вздохом. — Бин, мы сейчас занимаемся. Что ты хочешь? Поговорить? Я не злюсь. И ты, надеюсь, не злишьс- — Я не злюсь. А ты злишься. — Да не злюсь я! — Да злишься ты, злишься. Ты даже здороваться со мной не хочешь. — Чанбин, мы заняты. — Хуянеты, блять, — Чанбин фыркает раздраженно, подхватывает рюкзак со стула и запихивается в лямки. — Я понял тебя. Королева не в духе, ей не до холопов. — Чанбин. Я щас всеку тебе. — Да все уже, съебываю, — снова фыркает. И бросает через плечо. — Захочешь поболтать — знаешь, в какой комнате я живу. Джисон, — Чанбин поднимает кулак вверх и поджимает губы. — Удачи. Джисон смотрит то на Хенджина, который с Чанбина глаз не спускает, то на Чанбина самого, который улыбается ему сочувственно, и тоже поднимает кулак в ответ. И Чанбин уходит. Когда он поворачивается к столу, Хенджин встречает его неясным острым взглядом. Джисон поеживается. — Ты правда на него не злишься? — спрашивает неуверенно, потому что, ну, может, Хенджину стоит проговорить все это, если не с Чанбином, то хотя бы с ним?.. Но Хенджин отмахивается, бурчит, что все нормально и утыкается в тетради, подперев голову рукой. Джисон сидит еще какое-то время, оглядывается в столовой, думает о том, что, может, он чего-то не понимает, или Хенджин сам много не понимает, как натыкается на Чанбина в очереди буфета. И на Минхо, который стоит вместе с ним и машет Джисону рукой.***
Джисон сам по себе не очень социальный человек, поэтому ему спокойнее находиться в знакомом пространстве и со знакомыми людьми, и если Чанбин — знакомый, то комната Минхо и сам Минхо — не очень. Джисону немножко неловко. Он даже не сразу нашел комфортную для себя позу на мешке-пуфике. Все мялся в неудобном положении, пока не понял, что все же лучше откинуться на спину и подпереть голову. Минхо сидит — как и у Чана тогда — на компьютерном стуле. Чанбин на кровати валяется. Таким треугольником и разметились. — Не знаю я, что с ним делать, — вздыхает Чанбин, и Джисон задумчиво кивает, потому что — правда. Прошла пара недель с того дурацкого боулинга, а эти двое так и не помирились нормально. Ну, общаются, конечно, но все равно чувствуется, что между ними кошка пробежала. И если Чанбин хоть как-то пытается на контакт выйти, то Хенджин встречает это равнодушием, будто за стенкой сидит. А Чанбин — холерик. Сразу с этого бесится. — Да ничего не делай, — Минхо жмет плечами и ковыряет этикетку на пиве. — Сам заговорит, когда успокоится. Чанбин смеется. Заливисто так, с чувством. С чувством тяжести. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — он просмеивается и трет глаз, намокший от смеха. — У Хенджина ЧСВ — как шпиль Бурдж-Халифа. — Это не ЧСВ, — Джисон мотает головой. — Просто он… — Какой, Джисон? — Чанбин фыркает, когда Джисон заминается, не в силах подобрать более точное слово. — Ахуевший? — Ранимый, — поправляет Джисон, и Чанбин на это вздыхает раздраженно, а Минхо хихикает. Джисон хмурится. — Бин, ну, ты будто первый день его знаешь… — В том и дело, что не первый. Поэтому и говорю — ахуевший. Какое-то время все молчат. Джисон отпивает свое пиво из бутылки и откидывается глубже, увязая в мешке и своих мыслях, да и остальные такие же — то ли о Хенджине думают, то ли просто не знают, что говорить. Джисон много думал об этом наедине с собой, поэтому мысли у него уже сформированные. И он может их озвучить. — Бин, — зовет он, глядя в потолок, и тот отзывается мычанием, мол, слушаю. — Ты же помнишь, как Хенджин выбирал подарок Чану на День Рождения? — Приставку ту? Ну, помню. Да. — А помнишь, как он переживал, что она у него не подключится? — Помню. Все нервы измотал, зараза, — вздох. И тишина. — А это тут при чем? Джисон жмет плечом и смачивает губы. — Просто вспомнил. Он же переживал, на самом деле, не за саму приставку, а за то, сможет ли Чан ей пользоваться. Понимаешь? — Джисон поднимает голову, чтобы посмотреть на Чанбина, который слушает его хмуро-сосредоточенно, развалившись на боку и подперев голову рукой. — То есть, переживал он за то, какие впечатления от нее сам Чан получит. Получается — если мыслить глубже — он переживал за комфорт и жизнь Чана. Хенджин вообще много о чем переживает. О себе, о нас, о своих родителях и собаке. Еще Хенджин переживает за то, как он смотрится со стороны, потому что, ну, давай признаем — Минхо, извини, что рассказываю не свой TMI при тебе… В общем, Хенджин… — Джисон мотает руками в воздухе пару секунд и мычит. Потом вздыхает, сдается, роняет руки на себя. — Не могу подобрать другого слова, кроме как «ранимый». — Тонкочувствующий? — подсказывает Минхо, и Джисон щелкает в его сторону пальцами, радуясь, что слово всплыло на поверхность. Чанбин раздосадовано улыбается. — Ну да. Хорошо. А в боулинге он что тонко чувствовал? Кто его обидел? Джисон, объективно: он взъелся как ребенок на какую-то хуйню! — Чанбин аж подскакивает, садится и жестикулирует, потому что снова заводится. Холерик — подмечает Джисон. Что поделать. — Очки, Джисон! Блядские очки! Что его обидело? Он так проиграть боялся? Да господи, пересчитали бы мы эти очки, если ему это так важно! Он устроил истерику, будто ему прямое оскорбление нанесли! Что его ранило? Несправедливость? В игре?! Джисон смотрит на Чанбина — взъерошенного, замершего в ожидании ответа с разведенными руками, в домашней футболке и трениках — и жмет губы. Потому что он знает ответ, но не знает, как его преподнести правильно, да и надо ли вообще… — Говори, — кивает на него Минхо, и Джисон переводит на него взгляд. Минхо улыбается. — Ты же хочешь что-то сказать. Говори. — Ну, — Джисон пересаживается, трет ступнями друг о друга и смотрит на свое пиво в руках, потому что это хоть и про Хенджина, но еще и… личное. Но Минхо смотрит на него, улыбается подбадривающе, и говорить уже и не так уж неловко, и даже сомнений как-то меньше становится. — Хенджин переживал… за меня. — За тебя? — Чанбин выгибает брови. — Ага, ахуенно. Так переживал, что и игру нам испортил, и тебе настроение убил. — Да, но… Как бы сказать… — Джисон трет нос и шмыгает задумчиво. Тоже вздыхает, потому что разговор какой-то немного тяжелый, у них такие редко происходят, да и Джисон вообще редко говорит так много. — Я для него как такой несмышленыш, который лапками бяк-бяк — и все. Я знаю, почему он так ко мне относится, мы вместе давно учимся и, ну, дружим? Я часто не догоняю, что происходит, не знаю, почему так, может, это какой-то аутистический спектр, я не считаю сам себя глупым, просто знаю, что мое мышление отличается, и мне нужны другие условия, чтобы прийти к такому же выводу, как другим… И Хенджину кажется, что я беспомощный, и меня можно обидеть, наверное. И, может, он и воспринял тогда эту ситуацию, будто меня пытаются обидеть, и… меня надо защищать? — И он сам же тебя обижает, — Чанбин вздыхает. — Я понимаю, о чем ты говоришь. Мы как-то с тобой это обсуждали. Да, ты тормознутый — это не оскорбление, Сони, ты же понимаешь, да? Бро, помни, я тебя люблю и считаю лучшим из лучших, — Джисон на это улыбается и ответно вытягивает губы трубочкой, — но ты далеко не беспомощный. Тормознутость не равно беспомощность. Ты сам поступил в универ, сам живешь свою жизнь, учишься — получше многих, хотя бы меня, — пишешь классные треки — кстати, я не говорил, но у последнего просто отпадный бит, ты прислал и я аж прихуел, — но Хенджин… перегибает. Он постоянно тыкает тебе тем, что ты отличаешься. Это разве не обидно? Джисон жмет плечом. — Я привык. — Разве это не абьюз? — подает голос Минхо. Он хмурится, крутит в руках свое пиво и смотрит в глаза Джисону. — «Я привык» звучит очень болезненно. — Может быть, — Джисон усмехается и трет висок. — Наверное, да, это абьюз. Если честно, я так и думал об этом. — Так. И? Тебя это устраивает? Улыбается смущенно. И немного грустно. — Не знаю. Наверное да? Хенджин дает мне много хорошего. — Например? — Минхо вовлечен и заинтересован — Джисону это видно. Он и вперед нагнулся, и развернулся на стуле чуть ближе к Джисону, и сам он, наверное, как-то по-другому стал на него реагировать. Может, потому что Джисон впервые при нем так разговорился, а не блеял по два слова себе под нос. — Например — он мой друг. Он во многом мне помогает. Да и если быть до конца прямым, прям вот в лоб — у нас с ним позиции «ведущий-ведомый». Он во многом меня ведет, потому что сам я часто не в состоянии это делать. Меня многое пугает, я теряюсь в большом количестве информации, а он — моя опора. Он мной… руководит? Наверное, да, руководит. И, может, именно поэтому чувствует за меня ответственность. А если копнуть глубже, то, занимая позицию ведущего, он самореализуется. Самоутверждается. Типа — я, Хван Хенджин, такой весь классный, сильный, а вот мой друг-бестолочь Хан Джисон, он под моим крылом, я его защищаю… — Сон, это звучит ужасно. — Это так и есть, Минхо. Хорошо это или плохо — это так. — Тебя устраивает? Прости, что повторяю вопрос, но я не понимаю. Разве дружба должна строиться таким образом? Джисон улыбается широко, поджав губы, чуть щурится. Он не знает, как выглядит со стороны, но чувствует при этом себя в кои-то веки чуть сознательнее, мудрее, что ли, будто больше понимает. Не в том смысле, что он прав, а в том, что он видит вещи, которые другие не видят. — Многое в жизни строится по-дурацки, Минхо. Но оно как-то работает. Тишина. Минхо вытягивает губы трубочкой, смотрит куда-то в стенку и явно напряженно думает. Чанбин залип в точку на коленке Джисона. Сам же Джисон — после такого долгого спича, непривычного для себя — откидывается на спинку и вздыхает. — Ладно вам, — хихикает. — Не устраивайте драму, вы — не Хенджин. Все в порядке. И я в порядке. А с Минхо я, кстати, согласен. Он сам с тобой заговорит, Бин. Только чуть позже. Чанбин молчаливо кивает. Думает. Джисон прикрывает глаза, а когда открывает — замечает, что Минхо его разглядывает. И тут же отводит взгляд, когда его перехватывает Джисон.***
Кстати, проект они с Хенджином сдали. С проблемами, но сдали, потому что, оказывается, то, что было непонятно Джисону, стало непонятно и преподу, и Хенджину пришлось отдуваться за двоих, чтобы объяснить суть проекта и всю логическую цепочку, потому что Джисон в ней так и не разобрался. Хенджин ходил очень недовольный еще пару дней. Потом остыл. Как Джисон и думал. С Чанбином разговор все не клеился, но в компании они смогли коммуницировать без клацаний зубами. Джисон, привыкший к тому, что он находится под боком у «ведущего» Хенджина (Чанбин стал про это много шутить — наедине, конечно же; смущать он никого не планировал), вдруг нашел у себя под боком Минхо. Который стал много обращаться к нему напрямую и изъявлять открытое желание поболтать. Минхо много до него дотрагивался, улыбался и смеялся, и Джисон сначала ловил с этого тревогу, потому что его мозг «с особенностями» не мог выдать адекватную реакцию на такую открытость, но потом как-то спокойнее стало. Комфортнее. Привычно, что ли. Их компания расширилась. Тот набор, что играл в боулинг, стал чаще собираться фулл-комплектом, и вот они уже в восемь голов сидят по вечерам у кого-нибудь в комнате, болтают, пьют, играют в настолки или смотрят фильмы. Джисон молчит по большей части, ему нравится слушать других в больших сборищах, потому что наблюдать за людьми — интересно, но к нему снова подсаживается Минхо, протягивает ему новую банку пива — заботливо открытую; Джисон от этого внутренне сжимается, инстинктивно ищет глазами Хенджина или Чана (кого-то совсем «своего», хоть и Минхо теперь «свой»), — и они болтают на тему, о которой Минхо его спрашивает. Вот почему Джисону непривычно. Его спрашивают. Не ему дают тему разговора, а его раскручивают на то, чтобы задать дискусс. И Джисон втягивается. Хенджин не очень шарит в теме музыки, она от него далека и непонятна, он больше по изобразительному искусству, любит показывать Джисону каких-то художников в инстаграме или предлагает посмотреть зрелищные фильмы экзистенциальных режиссеров, и Джисон не против, ему нравится разделять чужие увлечения, особенно его друзей, да и приобщаться к прекрасному никогда не бывает лишним. Но еще Джисону нравится, что он может рассказать Минхо о своих любимых мангах, или о том, как работают его проги с музыкой. Минхо слушает и задает вопросы, и даже когда Джисон начинает подтормаживать и теряться — терпеливо ждет или помогает подобрать слова, или предлагает другую тему, или спрашивает, комфортно ли ему об этом общаться и хочет ли он вообще сейчас говорить. Иногда Джисон перегружается, и тогда просит Минхо самого что-то рассказать. И Минхо рассказывает про танцы, про преподавание (учится на педагога-хореографа). Показывает в телефоне фотки своих котов, и у него даже наклейки с их мордами есть — заморочился и распечатал целый комплект. Три штуки даже Джисону вырезал. Джисон их наклеил себе на ноутбук. Мозг Джисона работает не всегда быстро — часто медленно, на самом деле — поэтому он с запозданием осознает, что Минхо подобрался к нему очень близко. Ближе, чем Хенджин с Чанбином, которые все еще не тусуются вместе, как прежде. И Минхо ему нравится. Вот прям в том смысле, в котором можно подумать. Да и во всех других, на самом деле. Как человек, как собеседник, как друг. Как парень, который красивый, у которого родинка на краешке носа милая, и как тот, кто слушает сбитый речевой поток Джисона про учебу. Джисон сам заметил, что стал больше обычного сбиваться в словах рядом с Минхо. Потому что когда Минхо смотрит — прямо на него, не отрываясь, не отвлекаясь на резкие выкрики ребят и на чьи-то шутки — у Джисона внутри что-то замирает и обрубает мозговые сигналы, и он может выронить что-то из рук, и — ужас какой — Минхо это вместо него поднимает. Джисон пугается, что он куда-то уходит не туда, потому что — какая ему влюбленность? — но Минхо часто берет его за руку, когда они сидят рядом, и не отпускает его ладонь, даже когда болтает с кем-то другим. У Джисона потеют руки, и это так неловко, но приятно. Джисону непривычно и, может, немного страшно. Но ему и так по жизни часто бывает страшно. Тогда — почему бы и нет?***
— Джисон. Хенджин подходит к Джисону после пар, когда уже прозвенел звонок и большая часть группы вытекла в коридор, а Джисон затупил в телефон на своем третьем ряду, потому что Минхо прислал ему мемы. Хенджин стоит с рюкзаком на плече и смотрит сверху вниз. — Ты куда залип? Опять со своим бойфрендом дикпиками обмениваешься? Хенджин улыбается, но Джисон чувствует в этой улыбке что-то натянутое и неуверенное, недовольное даже. Хотя он не понимает — почему конкретно. Потому что Хенджину приходится его ждать? — Мы не обмениваемся дикпиками, — Джисон хмурится, потому что это правда. Они никогда такого не делали и даже повода подумать о таком не давали, да и какие дикпики? Мысль об этом Джисону кажется дикой. — И у меня нет бойфренда. — Да? — Хенджин выгибает бровь и посмеивается. Но — опять же — будто натянуто. — А как же Ли Минхо? — Он точно не мой бойфренд, — Джисон хмурится еще больше, потому что тема для него неприятная. Он сам в ней не разобрался, и все, что касается его нового друга — мысленно спотыкается, потому что сложно думать об этом, — сложно и неясно, а Хенджин странные вещи говорит. И ведет себя странно. Джисон спихивает тетрадь и ручку в рюкзак и догоняет Хенджина, направившегося на выход. Ровняется с ним в коридоре, и Джисон часто думал, как они со стороны смотрятся — тот самый Хван Хенджин и этот самый Хан Джисон — но мысли о таком ни к чему хорошему в его голове не приводили, так что он предпочитает думать о более насущных проблемах, благо, есть о чем. Ему ведь нужно больше времени, чтобы обдумать такие базовые вещи, как действия во время перерыва между парами и куда идти на следующее занятие. Тем не менее, есть тема понасущнее и поважнее лекции по менеджменту. Поэтому решается ее продолжить. — С чего ты решил, что Минхо — мой бойфренд? — Ну как, — Хенджин хмыкает, обходя группу студентов, столпившуюся у стенки коридора, и Джисону приходится лавировать между учащимися, потому что народу много. — Вы же столько времени вместе проводите. За ручку под столом держитесь. Он у тебя по вечерам сидит… — Я даю ему слушать свои треки. И он… спрашивал, как работают программы. — Думаешь, ему интересны твои проги? — Думаю. — Хуево думаешь. И снова отрывается чуть вперед, оставляя Джисона за плечом. Джисон думает, потому что проход узкий, а потом понимает — людей в этой части здания почти нет в такое время, да и коридоры полупустые. Джисон, на самом деле, всегда понимал поведение Хенджина. Никогда ему не препятствовал, потому что — а смысл? Ну такой вот он, Хван Хенджин. Джисон легко подстраивается под других. И под Хенджина ему подстраиваться не сложно. Но тут его задевает недосказанность. Потому что дело касается не только его. А еще и Минхо. — Что ты имеешь в виду? Хенджин скашивает на него взгляд и отворачивается. Мычит задумчиво и говорит: — Ну, он в тебе явно заинтересован. — Тебе так кажется? — О боже, — вздыхает, спускаясь по лестнице; Джисон понимает, что Хенджин ведет его в буфет, на первый этаж. — Он к тебе глазами прилипает. Пишет тебе постоянно. Когда мы собираемся вместе — как думаешь, где он оказывается с девяносто девятью процентной вероятностью? — Где? — С тобой, затупыш. Хенджин по ступенькам топает громко — челси с твердой подошвой стучат по бетону — и он спускается на следующий пролет, когда замечает, что Джисон за ним не идет. Джисон смотрит на него сверху вниз и говорит: — Хенджин. Это не смешно. — Я и не смеюсь. — Ты меня подстебываешь на тему несуществующих отношений, даже не зная, что между нами происходит. — Так между вами что-то происходит? Хенджин смотрит, задрав голову, вздернув брови, и смотрит так, как Джисон не привык — с вызовом. Хенджин так на него раньше не смотрел. Он смотрел на него с пониманием, с раздражением, сочувствием и весельем. Иногда — с грустью. Редко — со злостью. Но никогда с вызовом. Джисон никогда не любил конкуренцию. Он слабый для нее человек, ему в ней не место — он знает. Его в принципе социум пугает, какая конкуренция? Спасибо, что не бьют и не обижают. Но Хенджин? С конкуренцией? Первая мысль Джисона — испуг. Не потянет. Вторая — более тяжелая — разочарование. Какая, блять, конкуренция? В чем? С кем? С ним? Джисон знает, что Хенджин знает все то же, что и он. Что у них отношения — распределенные по ролям. Поэтому Джисон ничего перед Хенджином не утаивал. Он мог быть с Хенджином беспомощным, слабым, глупым, несобранным. Мальчиком, который сам в поворотах коридора не разберется (пусть это и правда), тем, кому нужно составлять учебную пару на проектах по социологии. Но блять. Хенджин ему предлагает конкурировать? Заведомо зная, что Джисон не потянет? — Что ты так смотришь? — Хенджин поправляет лямку на плече, подпрыгивая, и Джисон узнает этот жест — нервозный. — Скажешь, что я не прав? Джисон смотрит на него — и не верит. Ни собственным мозгам, ни Хенджину. И тут его осеняет. Да, Джисону нужно чуть больше времени, чем кому-то другому, но он может сам найти ответы на вопросы. — Ты ревнуешь? Джисон сам не думает, когда спрашивает об этом, да и Хенджин, видимо, тоже, потому что глаза на него пучит вытаращенные — и фыркает, смеясь. — Какая ревность, Сони? — ехидный такой. — Ты же сам говоришь, что между вами ничего нет. — А если бы было? Хенджин замолкает. Не сразу. Еще пару секунд смеется, а потом смотрит, фыркает и спускается дальше по лестнице. — Подожди, — Джисон выскакивает на следующий пролет, цепляется рукой за перила и чувствует, что у него подкашиваются ноги. От обилия всего. И от того, что они с Хенджином — впервые — не на одной стороне. — Тебя задевает то, что я подружился с Минхо? Что я могу с ним сбилизиться больше, чем с тобой? — молчит. Джисон сглатывает. Пальцы сжимают перила так, что ладонь начинает потеть. — Джини, мы же… Ты мой друг. Вы близки мне по-разному. Я не буду вас ставить в сравнительный ряд и… — Не надо мне ничего объяснять, потому что я не ревную, Джисон. Я не. рев. ну. ю. Мне похер. Просто забавно. Представляешь, — у Хенджина такая гадкая интонация проскакивает, какую Джисон ни с кем не может припомнить, и ему так горько и обидно — впервые обидно в контексте Хенджина становится. — В тебе заинтересовались. Впервые. И спускается дальше по лестнице. И Джисон стоит, сжимая перила, и чувствует, как ладонь скользит от влаги, и как ему в этот момент больно. Потому что Хенджин — впервые — его обидел. По-настоящему и намеренно.***
Джисон переживает впервые многое. Впервые — за долгое время — чувствует себя по-настоящему одиноким и брошенным, несмотря на то, что рядом всегда кто-то есть; Чан в комнате, который приносит ему чай, когда тот безвылазно сидит с докладами или пишет музыку; Чанбин, помогающий ему с конспектами на парах, потому что Джисон не все успевает записывать и иногда выпадает из реальности, потому что слишком сильно задумался над предыдущим абзацем или формулой. Минхо, в конце концов. С которым у Джисона правда что-то происходит. Он уже привык к тому, что он часто заскакивает к нему по вечерам, или зовет с собой прогуляться до магазина у общаги, чтобы что-то приготовить. И стряпню его привык есть — Минхо часто ему что-то приносит или зовет к себе попробовать новый суп или мясо, которое он приготовил по найденному в интернете рецепту. (Минхо вообще любит готовить, и у него это здорово получается). Джисону только в радость. С Минхо ему до удивительного просто и не запарно. Да, иногда он ловит прострацию, и иногда начинает переживать, что он где-то косячит, но даже тогда, когда он уронил его телефон экраном на асфальт — сердце Джисона в тот момент остановилось — Минхо просто поднял его, протер о штаны, показал, что нет никаких трещин и снова открыл то фото, которое показывал. И это тоже — впервые. Джисон впервые осознает, что он может быть не тем, кому нужно помогать, но он и сам может помочь — например, показать и объяснить, как свести трек в программе, или посоветовать интересную мангу, или просто дать какой-то совет о жизни. Например, Минхо не знал, как лучше поступить со старой кроватью, у которой каркас похерился. Джисон нашел ему человека (соседа из другой комнаты на этаже), который купил и вынес ее за чисто символическую сумму. Джисону непривычно, что он не тот, с кем таскаются, называя его тормозом. И это страшно, но любопытно и… приносит удовлетворение. И гордость. Джисон с Хенджином не общается. Вернее, это Хенджин с Джисоном не общается, потому что Джисон — как и Чанбин когда-то — пытался подступиться, подсаживался на парах, начинал что-то спрашивать, но Хенджин отвечал односложно и так, что становилось понятно. Разговора не будет. Джисону очень, очень от этого больно. Он борется с чувством, что Хенджин его бросил, и делится этим с Минхо, потому что Чану такое рассказывать как-то рот не открывается — тот вечно занятой, да и Джисон чувствует тот самый барьер «я-тут-неуместен», хоть он и знает, что Чан никогда его не отвергнет и не обидит. Но с Минхо правда проще. Потому что он смотрит прямо и понимающе, а если что-то не понимает в его сбивчивом речитативе-исповеди — переспрашивает спокойно, без раздраженного контекста. Джисону легко, и это здорово. — Ты сам говорил, что он успокоится, — Минхо жует нарезанную палочками морковку и закидывает на Джисона ноги, пока тот ковыряет заусенец на пальце, сидя на кровати. Они снова у Джисона в комнате, и Чан еще не вернулся, поэтому они оккупировали комнату под свои нужды — просмотр аниме и обсуждение наболевшего. По крайней мере того, что наболело у Джисона. Джисон обрисовал ему общую ситуацию, что произошло между ним и Хенджином, опустив подробности того, что уходит в романтическую составляющую. Ну, то есть сказал: мы с Хенджином немного повздорили, потому что он ревнует, что у меня появился еще один друг, хотя до этого я тесно общался только с ним и Чанбином. Джисон пока не готов рассказывать Минхо о том, что у него к нему якобы что-то есть. Потому что оно есть. И не якобы. — С Чанбином он уже обедает вместе, ты же в курсе, — Джисон кивает. Да, Хенджин оттаял и пошел на контакт с Чанбином, и у них, вроде как, был серьезный разговор, где они оба высказались касательно поведения друг друга, снова проорались, но в итоге — все хорошо. Дружба есть дружба, даже с препятствиями. — И с тобой он тоже заговорит. — Не знаю, хочу ли я сам с ним сейчас говорить, — Джисон вздыхает. По правде сказать, он чувствует себя немного подросшим за последние несколько месяцев, и во многом это заслуга Минхо, потому что Минхо показал ему то, что не показывал Хенджин: что такое равноправные отношения. Нет, никакого поноса на Хенджина — Джисон его по-прежнему любит и ценит, и Хенджин правда давал ему много хорошего, но контраст этих социальных отношений многое Джисону показал. — Это же правда неприятно. Я ведь не его собственность. Да, я тупой и… — Но-но-но, ты не тупой. — Ты понял, о чем я говорю. — Тогда подбери другое слово. — Какое? Своеобразный? Вот это звучит совсем унизительно, лучше уж тупой. — Нет, Сони, — Минхо вздыхает, отправляет в рот морковную палочку и, пережевывая, залезает на кровать к Джисону, укладываясь на него спиной. Джисон покорно подставляется — даже дает ему свои руки, чтобы он ими укрылся, как в одеяло. — Ты просто мыслишь иначе. Это не «тупой». Тупой — это когда повторяешь человеку одно и то же кучу раз подряд, как правильно, потому что так объективно правильнее, а он все равно делает по-своему. Типа — представь: человек собирает табуретку и ножки не с той стороны крепит. Ты ему показываешь инструкцию и говоришь: надо вот так. А он все равно собирает шиворот-навыворот. И потом еще ругается, что ему неправильную табуретку дали. — Это очень длинное описание. — Зато — более точное. Джисон смеется. Не потому что шутка смешная, а потому что он грудью чувствует, как Минхо подрыгивается от хихиканья, и он часто смеялся с кем-то за компанию, но с Минхо это по-другому. Джисон смеется, потому что Минхо забавно, и сам он тоже забавный. Джисону хочется такого забавного Минхо обнимать до тесноты в груди. Он сжимает руки сильнее — и Минхо возится в них, чтобы улечься поудобнее. Джисону от этого так уютно и комфортно. — Так что ты там говорил? — Про что? — Что ты — не собственность Хенджина, — помогает Минхо, выпутывая одну руку из объятий, чтобы дотянуться до морковных палочек и протянуть одну себе за плечо. Джисону приходится повозиться, но он добирается до нее, прихватывает зубами и жует, вспоминая. Минхо покорно ждет. — О том, что я обижен. И не очень готов сейчас с ним разговаривать. — Так не разговаривай, — Минхо жмет плечом, и из его уст это правда звучит так просто. Джисон хочет возразить, что это неправильно, ведь Хенджин его друг, но Минхо не закончил: — Ты имеешь такое же право на время, чтобы успокоиться, что и Хенджин. Почему он может разбираться в своей голове столько, сколько ему нужно, а ты — нет? Джисон жует морковку и думает об этом. Удивительно — но он с Минхо согласен. Это, наверное, действительно правильно? Он ведь тоже человек. И это тоже его дружба. И ему тоже надо кое с чем в себе разобраться. Мозг Джисона занят мыслями, поэтому он не сразу улавливает, как Минхо возится, разворачиваясь к нему лицом, и прижимается щекой к его груди, а когда осознает — то уже и испугаться не успевает, потому что его огорошивают: — Не сомневайся в себе, ладно? — Минхо трется щекой и говорит тихо. — Ты — человек, Сони. Такой же, как и все в своих правах и обязанностях. Ты всегда будешь для кого-то хуже, но и для кого-то лучше. И для меня ты куда лучше многих. Просто тебе сообщаю. Джисон прикрывает глаза и гладит Минхо по голове. Думать об этом он будет позже.***
Если говорить о том, кто Ли Минхо для Джисона — то говорить можно долго и нудно, но Джисон напрягается одной поздней ночью, перетекающей в утро, лежа в постели перед сном, и сжимает это до одного емкого: Минхо. Это Минхо. Ни больше, ни меньше. Потому что он — очень хороший человек, поддерживающий, веселый, со своими проблемами — а кто без них? — но он — Минхо. Человек, который сегодня его поцеловал на своем дне рождения. Они праздновали его в баре, и Минхо позвал человек пятнадцать, восемь из которых — это их (с Джисоном общая) компашка. Были еще его одногруппники, с которыми Джисон познакомился, и он, конечно, нервничал, и по большей части молчал, и дважды пролил пиво (один раз на стол, второй — Минхо на джинсы), но тот только посмеялся над этим, типа, ну вот, обоссался, и все это подхватили, а потом Минхо прижал его к себе за плечи и рассказывал о том, как он и правда обоссался в детском лагере в тринадцать лет. Минхо такой открытый. Джисона это очень восхищает. И смелый. Потому что, ну, ему правда было страшно — Джисон тоже это видел, и когда понял, что Минхо хочет его поцеловать, испугался не меньше — но Минхо выдохнул, дрожаще прошептал «если не сделаю пьяный, то не сделаю вообще» — и поцеловал его. Прям на улице, перед курящим Хенджином, Чонином и еще парой друзей Минхо. Чонин им свистел, а реакцию Хенджина Джисон не видел — закрыл глаза, потому что дрожал весь от холода и ощущений, как осиновый лист. За стол они вернулись красные и взбудораженные, и у Джисона какое-то дыхание второе открылось, и его рот вообще не затыкался: он болтал-болтал-болтал, больше, наверное, чем за всю свою жизнь, и что самое потрясающее — его слушали. Минхо, друзья, друзья Минхо — все. Даже Хенджин. А потом Хенджин ушел в туалет, и его не было слишком долго, и Чанбин пошел его искать, а потом вернулся через несколько минут и шепнул Джисону на ухо, чтобы тот зашел в уборную. Хенджин умывался над раковиной и громко сморкался, когда Джисон несмело открыл дверь, потому что, ну, черт его знает, чего ожидать — это же Хенджин, а они нормально давно не общались, только в компаниях, когда собирались, и переписывались сугубо по делу. На парах сидели вместе, но связующим звеном был Чанбин — они вдвоем совсем помирились и стебали друг друга, как в старые добрые. Хенджин плакал — первое, что понял Джисон. — Не знаю, что сказать, — Хенджин заговорил первым, через зеркало, но сразу же опустил взгляд в раковину. Потом вздохнул, оглядел себя в отражение, поправил волосы. — Выгляжу как уебище. Джисону комфортно без зрительного контакта, да и подальше тоже комфортно, поэтому он перебирает пальцы поодаль. — Ты хорошо выглядишь. Ты всегда хорошо выглядишь. — Прекрати, — Хенджин вздыхает. — Я и так чувствую себя дерьмово. Не знаю, зачем Чанбин тебя сюда прислал. — Ты не звал? — Джисон сглатывает. Наверное, у него была маленькая надежда, что это Хенджин попросил Джисона подойти, потому что, может, он все-таки сам решился сделать первый шаг и поговорить, но, видимо, нет. — Я могу уйти. Ничего страшного. Чанбин хотел как лучше. — Чанбин всегда хочет как лучше. И, блять, он почти всегда прав. Хенджин задирает голову наверх — шумно втягивает сопли и дышит через рот. В свете ламп Джисон видит, какие у него красные и опухшие глаза, и ему колет сердце. Хенджин прям ревел. — Хенджин? — Да, Джисон? — Прости меня. Хенджин жмет губы, еще раз втягивает сопли и медленно опускает голову. Так же медленно поворачивается. Смотрит молча, и Джисон видит в этом взгляде очень много эмоций. Джисону правда хочется извиниться. — Прости, что доставлял тебе проблемы, — говорить, смотря Хенджину в ноги, проще, поэтому он и смотрит туда — на подошву его кроссовок. — Прости, что тебе приходилось со мной носиться, как с инвалидом каким-то, и за ноут прости, и за конспекты по экономике, которые я проебал, и за… — Заткнись. Пожалуйста, замолчи. Хенджин сдерживает рев — все ебало сморжоплено, и всегда красивый, эстетичный Хенджин похож на сморщенный протухший лимон в холодильнике. У него трясется губа, брови изломаны, пальцы опущенных рук потряхивает, и Джисону от этого всего тоже хочется плакать. — Ты не можешь просить у меня прощения, Джисон, потому что я мудак. Не ты, — голос у Хенджина тоже трясется, и он снова шумно шмыгает, закидывая голову, и закрывает глаза, задерживая дыхание. Чтобы немного успокоиться. — Я вел себя так, будто ты инвалид, нуждающийся в присмотре, понимаешь? Почему? А я ебу? Не знаю, Джисон, я правда не знаю… — Джин… — Нет, погоди, послушай, — Хенджин вытирает глаза и смотрит на Джисона. Откашливается, чтобы продолжить. — Посмотри, как все поменялось: ты такой молодец, ты правда молодец, закрыл сессию, нашел себе хорошего человека, и — представляешь? — все это без меня! А я даже порадоваться за тебя не мог, ну, совсем. Не было во мне радости, Сони, не-бы-ло. И да, я ревновал. Ты был прав. Я правда ревновал, что кто-то — не я — стал для тебя защитой… — Бро, пожалуйста, — Джисон всхлипывает. — Минхо не моя защита, в том и дело. Он просто… Он Минхо, понимаешь? Он человек, с которым мне просто хорошо, а ты — мой друг, и я знаю, что ты за меня всегда переживал и… — И? — И переживаешь, судя по всему. — Я всегда за тебя переживаю. В этом и есть моя проблема, — Хенджин опирается задом о раковину, и, когда дверь в туалет открывается, и в кабинку проскакивает какой-то парень (кажется, через стол от них сидит), они оба — Джисон с Хенджином — ждут, когда тот закончит свои дела, помоет руки и выйдет. Косился он на них, конечно, с подозрением, но какая, блять, разница? Джисону — точно никакой. Хенджин усмехается. — Мне жаль. Что так вышло. И, — вытирает рот рукавом, — что меня не было рядом, когда я, может, был тебе нужен. Сквозь дверь в туалет просачивается барная музыка. Инди-рок — узнает Джисон. Инди-рок — и тишина. Джисон хочет ее прервать. — Давай, — он жмет губы и смотрит так, что, надеется, Хенджин видит — Джисон открыт. Правда открыт. По-настоящему. — Давай ты будешь рядом не тогда, когда ты мне нужен, а просто будешь рядом? Я хочу, Хенджин. Правда. Я был на тебя обижен, потому что ты повел себя как говнюк последний, но я же дружу с тобой со всем, с тобой целиком, а не с лучшими твоими частями, как и ты дружил со мной даже с моими худшими частями. Я знаю, что ты, ну, только не обижайся, пожалуйста, я говорю это, потому что люблю и принимаю, и не хочу тебя обидеть, задеть или типа того… — Говори. Все в порядке. — Ты, — Джисон вздыхает, поправляет завязки у себя на капюшоне, — правда ведешь себя как неосознанный ребенок. Ты истеришь, обижаешься и пытаешься задеть, когда тебе больно, типа — мне больно, так какого хуя тебе должно быть хорошо? И я знаю это, и всегда знал, просто мы были… в других отношениях, и ты не направлял это на меня, потому что я всегда, — Джисон делает в воздухе знак, — был будто под тобой, понимаешь? А когда я начал выходить на равную ступень, тебя это задело… — Напугало. — Напугало? — Да, — Хенджин снова всхлипывает — не плачет, просто сопли остались в носу — и руками тоже опирается на раковину позади себя. — Я испугался, что буду тебе не нужен. Что ты будешь тусить с Минхо, и он окажется лучше меня, будет давать больше, меньше раздражаться и все такое… он объективно лучше, чем я. — Он не лучше, Хенджин, — Джисон мотает головой. — Вы разные. Для меня вы разные. Я говорил, и скажу тебе еще раз: я не буду вас сравнивать. Я не хочу мерить между собой близких мне людей. Ты со мной — три года. Минхо — полгода. И вы разные люди, и у меня с ним — своя история, а с тобой — своя, наша с тобой общая, понимаешь? Хенджин морщится — снова плаксиво. — Ты святой. Меня это бесит. — Так побесись! — Джисон вскрикивает — непроизвольно. Он сам на грани истерики. — Побесись на меня! Выскажи как есть! Почему ты все копишь и уходишь, когда больше не можешь терпеть?! Джин, я не инвалид, пожалуйста, хватит меня жалеть! — Я не тебя жалею, я себя жалею! — Хенджин повышает голос, и у него и злость, и слезы проскакивают, и, кажется, он наконец-то готов взорваться. Джисону страшно, но он хочет встретить это лицом к лицу. Потому что это Хенджин. Его бро. Проблемный, истеричный, порой грубый — но бро, с которым он проходит универ плечом к плечу, который помогал ему так, как мог помочь, и у них правда своя — общая — история. И Джисон хочет преодолеть этот перелом. Вместе. Не по раздельности. Джисон верит: если они хотят этого оба — то все получится. — Я всегда думаю о себе, о том, что будет со мной, и… — Врешь, — Джисон перебивает и всхлипывает. Пиздец, но он чувствует, как сморгнул слезы. — Врешь, ты не всегда думаешь только о себе. — Я делаю другим в угоду себе, Джисон. — Так делают все. Все люди — эгоисты, а альтруизм — это крайняя степень эгоизма, потому что делать что-то другим — это доставлять себе удовлетворение, что другим хорошо. — Почему ты меня перебиваешь?! Сам сказал — говори, и слова, блять, не даешь вставить! — Потому что вот так ведут себя люди на равных, бро! Да, я могу тебя перебивать, представляешь?! И это плохо! Видишь? Я не святой, не мальчик с особенностями и огромным добрым сердцем! — А вот сейчас врешь ты. У тебя огромное и доброе сердце. — Да почему, блять?! — Потому что ты пришел. Хотя я тебя даже не звал. — Потому что я хотел, чтобы ты позвал. — А я хотел, чтобы ты пришел. И впервые — спустя столько времени — такое продолжительное глаза в глаза. Открытое. Честное. Искреннее. Со всеми плюсами и минусами. Без утайки. — Хенджин, — Джисон сглатывает сопли и хрипит. — Джин. Я скучаю. — Я тоже скучаю, — плаксиво. — Правда. Я гандон, но я скучаю. — Ты гандон, но ты мой гандон, да? — Джисон улыбается, хлюпая. — Я же могу говорить, что ты мой гандон? Хенджин смеется. Плачет и смеется. — Только, — снова трет нос рукавом. — Только если ты — мой затупыш. Они смеются. Они, блять, смеются. Вместе. Над какой-то херней. Как раньше. Но по-другому. Джисон проходит к соседней раковине и умывается, сморкается громко, и Хенджин на это брезгливо морщится, фыркает, и Джисон, согнувшись над струей, пихает его локтем, и тот хихикает гаденько, но по-доброму гаденько, и тоже открывает кран, чтобы просморкаться. Два таких уебища сопливых — думает Джисон. И сморкается так смачно, прям в удовольствие, чтобы еще побесить Хенджина. По-радостному побесить. Когда оба приводят себя в порядок, Хенджин смотрит на него, корчит свое ебало и говорит: — Нет, обнимать я тебя не буду. — Фу, — Джисон морщится. — Я тебя тоже не буду. И все равно — перед тем, как выйти из туалета — обнимают друг друга за плечи. И — подходя обратно к столу, за которым вся огромная компания что-то обсуждает и смеется наперебой — Хенджин нагибается к уху Джисона и шепчет: — Минхо меня не сожрет? — Сдался ты ему, — Джисон фыркает, пихает Хенджина бедром и убегает чуть вперед, потому что Минхо уже повернулся на их голоса, смотрит — сначала чуть настороженно, а потом улыбается, видя их обоих, и тянет к Джисону руку, чтобы тот сел рядом с ним. Джисон жмется к нему поближе, пока Хенджин протискивается на свое место за огромным столом, заставленным кучей стаканов, и Чанбин ноет, что Хенджин специально отдавил ему все ноги, хлопая ему по заду, и все снова шутят, смеются, и Джисон проваливается в свои мысли — как обычно, пропуская половину темы — и приходит в себя тогда, когда Чан горделиво поднимается из-за стола, вытягивает руку и улыбается довольно. — Тост. Избитый, но хороший, — Чан шикает на шутку Сынмина, что дед забыл выпить таблетки, и прокашливается. Джисон сжимает одну руку под столом, сплетая пальцы с пальцами человека, который не привел его, но помог ему прийти к той точке, где он сейчас находится: в кругу людей, которых он смело и без сомнений назовет своими друзьями и огромной частью своей жизни, и с которыми хочет пройти еще много, очень много всего. Гогот потихоньку успокаивается, и все смотрят на Чана. И Чан — нерасторопно, с чувством, — объявляет: — Сил, чтобы изменить то, что можно изменить; терпения, чтобы преодолеть то, что изменить нельзя; и мудрости, чтобы отличить одно от другого. Джисон улюлюкает и кричит вместе со всеми, привставая из-за стола, чтобы дотянуться даже до самых крайних людей, которых, может, видит первый и последний раз в жизни, сжимает в другой руке руку Минхо, смотрит на Хенджина, который и правда выглядит так, будто по нему каток проехался, но такой довольный, светящийся и радостный, что Джисон хочет смеяться — и смеется. Джисон чокается под звон стекла, поворачивается, чтобы сказать Минхо, что тост-то, на самом деле, хороший, но Минхо его целует. И Джисон думает, что все в этой жизни хорошо. Пусть не всегда — но хорошо. Так пусть же так и будет.
