Аксиома

      В ушах – тихие сладкие вздохи, вызывающие мурашки по обнажённому, покрытому испариной телу, в груди – загнанно бьющееся сердце, пробивающее рёбра, чтобы выпрыгнуть наружу и мёртвым органом упасть в руки склонившегося человека, в Минхо – семь шотов и болезненные чувства, разрушающие его нервные волокна.       Джисон скользит по шее пальцами и с особым удовольствием прикусывает пухлую губу, словно пытаясь оторвать кусок, лишь бы забрать себе хоть что-то, что принадлежит Минхо. И даже не подозревает, что четыре года назад забрал гораздо больше, чем мог предполагать. Ли широко открывает рот, заходясь в стоне, и взгляда от парня напротив не отводит: у Джисона в глазах влага и вселенская печаль вперемешку с любовью и животным желанием. В Джисоне – коктейль из тревоги, страсти и сожаления, и к нему вдобавок раскуренный в туалете бара косяк: просто чтобы приглушить мысли. Он спускается ниже, губами обводит очертания мышц груди, и оставляет слишком целомудренный для них поцелуй.       Минхо мечется по простыни – нет, не из-за ласк, ладони сжимают постельное белье до вздутия вен на запястьях, – коснёшься листом бумаги и всё окрасится в алый, – чтобы облегчить сжимающую боль в грудной клетке. Хан смотрит почти невидяще, над ним летают вертолёты, потому что тошнит, но не от алкоголя, а от себя. Жмётся ближе, пальцами впивается в крепкие бёдра и оставляет жгучие поцелуи на их внутренней стороне, чтобы Минхо не забывал о нём ни на секунду, чтобы касался своего тела и помнил, чтобы мечтал о нём до дрожи в коленках и фейверков внутри.       Джисон ведь не забывает.       Ли тянет его на себя и впивается в чужие губы своими, да так отчаянно, что слёзы непроизвольно стекают по щекам, пачкая своей горечью красивое лицо. Джисон пальцами стирает ненавистные капли, чувствуя, как злость лавой течёт по венам, потому что Минхо не должен плакать из-за него. Он заслуживает гораздо больше, чем истерики, ссоры и ложные обещания, что вместе они со всем справятся. Поэтому они больше не вместе. Прошло четыре года, но они всё ещё здесь, в их бывшей кровати, которая сейчас принадлежит только Минхо, так и не съехавшего со съемной квартиры, аренду которой они делили пополам.       Каждый месяц после расставания – это встреча с общими друзьями в баре, алкоголь, одно такси на двоих, огромная кровать, купленная, чтобы с удобством заниматься любовью без лишних скрипов и пружин под боком, хороший секс, искренние признания в чувствах и утро, знаменующее, что они снова расходятся, как в море корабли, минимум на тридцать дней.       А потом всё по новой.       Джисон смотрит на дрожащего Минхо и любит, касается груди, а кажется, что сердца, и своим теплом согревает, не оставляя ни намёка на пошлость, чтобы утром выйти из когда-то их квартиры и позволить любимому человеку замерзать в одиночестве. Джисон любит так сильно, что не разрешает себе задержаться дольше, чем на утренний стакан воды после быстрого душа, потому что Минхо примет его любого – и это больно. А шептать нужные обоим слова, крепко обнимать, задыхаясь от истерики, и целовать каждую доступную клетку тела – не так уж и больно. Любить Минхо – не больно, для Джисона это простая жизненная истина.       Из приоткрытого рта извергается дикий поток шёпота, Минхо, словно в бреду, хватается за плечи, прижимает к себе ближе, ближе, ближе и прогибается в позвоночнике, желая, наконец, слиться в единое целое. Он задыхается то ли от возбуждения, то ли от ноющей боли, охватывающей абсолютно всё пространство вокруг. Без Джисона дышать невозможно – для Минхо это неопровержимый факт.       Хан больше не мучает, обхватывает рукой головку члена и большим пальцем оглаживает, ласкает: бесчувственно надрачивать не хочет – слишком грязно. С Минхо секс всегда нежный и по-девственному чистый, грязи им хватило в отношениях. Ли вновь прогибается и бёдрами подмахивает, чаша с терпением давно переполнена. Он хочет ощущать Джисона целиком и полностью: и внутри своего тела, и внутри своего сердца. Джисона всегда катастрофически мало: он везде, в каждом предмете, в каждом воспоминании, в каждом сне и в каждой мечте, но одновременно с этим он нигде. — Пожалуйста, — дрожащим голосом тянет Минхо, — Джисон, пожалуйста, — из глаз бесконечным потоком льются слёзы, ноги приглашающе разводятся в стороны. Минхо позволяет себе разбиваться на мелкие осколки и просит своего бывшего о помощи в этом деле. Хан не противится, крепко сжимает челюсть и смазанным пальцем проникает внутрь уже растянутого сфинктера (Ли знает, чем заканчиваются встречи в баре), выбивая из чужих лёгких тяжёлые вздохи, срывающиеся на стоны, когда к одному пальцу прибавляется второй. Джисон умело ломает Минхо и этим же убивает себя, потому что вот он, весь такой податливый, родной и любимый, кусает свою ладонь, подбрасывает тело вверх и смотрит доверчиво, не отрываясь. Минхо весь для Джисона: от головы до пят, целиком и полностью, от начала и до конца. — Тише, любимый, — Хан шепчет, когда грудная клетка Минхо начинает вздыматься слишком часто, и оставляет лёгкий поцелуй на щеке, успокаивая, — я тут, — мягко улыбается и носом трётся о чужой, — и никуда не ухожу, слышишь меня? Я здесь из-за тебя и для тебя. Подожди ещё чуть-чуть, я знаю, что ты растягивался, но не хочу сделать тебе больно, хотя бы здесь. — Ты никог..       Джисон обрывает не полуслове, не даёт Минхо так нагло врать им обоим: он причинял боль. Нет, они делали это вдвоём. Любить – всё ещё не больно, ссориться, замалчивать, язвить и срываться друг на друге – да. Искренне не хотелось быть такими, но иначе не получалось, потому что травмы позволяли только так. Нездорóво, эмоционально и ярко. Будь они прокляты. — Врёшь, хотя сам в это не веришь, — хмыкает Хан, приставляя головку члена к сфинктеру, — зачем? — Без тебя так дерьмово, что все те болезненные чувства кажутся слабее, чем комариный укус, — произносит Минхо и громко выдыхает через нос, когда Джисон толкается внутрь. — Я готов любить тебя, даже если это разорвёт меня на части. Закинет в мясорубку, перемолет в фарш и выбросит. — Какой же ты дурак, — шепчет Джисон, переплетает их пальцы и медленно двигает бёдрами, позволяя привыкнуть к себе за месяц отсутствия. — Податливый, тёплый, красивый, искренний, хороший. Самый настоящий дурак. — Знаю. Давай чуть быстрее, я в порядке.       Джисон кивает и нависает над телом Минхо, ускоряя темп, внимательно рассматривает лицо напротив, словно видит впервые, и удивляется. Этот человек, будто сошедший с картины самого талантливого художника, полюбил его, растрепанного юнца в глупых ярких худи. Джисон – любимчик Бога, потому что целовать Минхо – благословение.       Ноги, удобно расположенные на пояснице, начинают дрожать сильнее, знаменуя приближающийся конец, Джисон устало стирает выступившую на лбу испарину и начинает двигаться быстрее, желая дать Минхо гораздо больше, чем обычно. Ли руками обвивает тонкую шею и целует манящие губы, как всегда потресканные, но при этом самые желанные. Минхо сорвал джекпот, потому что касаться губ Хана своими – большая удача. — Родной, — Ли хнычет, стонет и чувствует, как разваливается. Крышесносный оргазм, любовные слова Джисона, опаляющие шею, и его же протяжный стон – всё, о чём можно мечтать в этот момент. Сладкий, тягучий, как нуга, момент. — Стой, не выходи, — умоляюще просит, — ложись на меня.       Джисон падает сверху, шумно выдыхая из-за того, как сильно его сжимают крепкие руки, и довольно улыбается, словно сытый кот. Он приподнимает голову и лениво целует шею, подбородок, щёку и, наконец, добирается до губ, впечатываясь в них. Проводит по нижней языком и, чувствуя, как рот Минхо приоткрывается, проникает им внутрь, наслаждённо облизывая ровный ряд зубов. В животе что-то невесомо трепещет и разливается теплом, когда горячие пальцы Ли пробегаются по голой спине, едва касаясь.       Полчаса ленивых поцелуев сменяются крепкими объятиями под тёплыми струями воды в душе, а потом сплетением всех конечностей под мягким одеялом. Утром Минхо проснётся раньше, привычно нальёт стакан воды перед тем, как уйти в душ. Джисон шкодливо прошмыгнёт к нему, чтобы нацеловаться вдоволь, выпьет стакан воды и исчезнет на месяц. Так было всегда. Неизменная классика. — До встречи в следующем месяце? — вопросительно хмыкает Минхо и старается не шмыгать носом, когда влага наполняет глаза. Хан нерешительно мнётся и вытягивает из кармана джинсовки маленькую визитку, на которой аккуратным шрифтом напечатаны цифры. — Это номер хорошего психотерапевта, которого посоветовал мой. В следующем месяце я хочу встретить тебя в баре и уехать оттуда трезвым, сходить в ресторан, набить живот до тошноты, а потом приехать в нашу квартиру и смотреть фильмы на нашей кровати, — он неловко улыбается и нервно ковыряет заусенец на большом пальце.       Минхо широко улыбается и кивает, боязливо прижимая визитку животу. Обращаться за помощью – страшно, но Джисон смотрит с надеждой и желанием дать им обоим здоровые отношения, полные взаимопонимания и гармонии, и сердце бьётся в предвкушении. Он готов рискнуть, поставить на кон всё, чтобы вновь сорвать джекпот. Минхо прыгнет в яму со страхами, травмами и проблемами, как сделал это Джисон, обратившись за помощью, лишь бы сохранить то хрупкое, но такое драгоценное, что есть между ними. Потому что Минхо любит Джисона, а Джисон любит Минхо. И это аксиома.