Не увязни в алгоритмах.

Брут не значит ничего для Персея, а Персей не значит ничего для Брута. Незыблемая истина, которая должна была бы таковой и оставаться, если бы не переворот Купола. Им выдали новые роли, о которых они не просили и в которых себя не видели. Брут так бы и оставался правой рукой Икара и предпочел бы не влезать напрямую в систему прекрасного Полиса, а Бродяга мог представить себя кем угодно, только не последователем философа, пусть и заменившим ему отца. На самом деле, никто из них и не помнит, когда взаимная усталость достигла максимума и переросла в нечто подобное пониманию, а встречи стали случаться всё чаще. А Персей не помнит то, как и зачем вычислил номер телефона Брута, сначала прикрываясь звонками из безопасности, дескать, проще, чем каждый раз пересекаться лично, которые затем и вовсе начались без повода. "— Ты слишком вязнешь в своих алгоритмах. Не всё в мире можно подчинить системе." Брут огрызается, но как-то в пол силы. Не дерзит, как раньше, не называет изгоем и отребьем, а лишь вторит, что система надежна и на нее можно положиться в, отличие от непостоянных людей, а в случае чего перепрограммировать или исправить ошибку, даже если этой ошибкой окажется кто-то из изгоев. Вторит он это и тогда, когда они встречаются вновь за пределами Полиса, а Бродягу ярость пронизывает так, что ногти в кожу впиваются, оставляя кровавые полумесяцы. Брут зовёт его Персеем только на людях и в стенах Купола, а Волчонком в лагере изгоев. А когда Бродяга сжимает его горло, закидывает ногу себе на бедра и втрахивает в стену так, что ноги предательски подкашиваются, слышится только протяжный стон и срывающееся на хрип "с-сукин сын.." — как символ слабости обоих. Утром всё тот же Брут небрежно оправит свой воротник и нальет чашку крепкого кофе, прежде чем сесть писать новые коды для патрулирования Полиса. А Бродягу даже стащенный чип с обновленной базой данных не спасёт от вопроса — кто кого имел на самом деле?