Глава 1
27 июля 2025 г., 18:00
***
В центре стены, прямо перед камином, поглощая свет, падающий сквозь полупрозрачные тюли, высились напольные часы — мрачный страж из древесины, тёмной, красноватой, как высохшая кровь. Потрескавшийся лак обнажал ржаво-красные прожилки, напоминая выступающие под кожей вены. Корпус, покрытый вздувшимися липкими пузырями, был украшен не изящной резьбой, а гротескными фигурами: страждущие лица духов, звери с неестественно большими глазами, застывшие в вечной схватке. Узоры местами сливались в гипнотические спирали. Центром притяжения был мёртвенно-перламутровый циферблат, заполнившийся желтоватыми разводами, похожими на разводы от слёз. По нему ползли чёрные, бритвенно-острые стрелки. Минутная дёргалась с нервным подрагиванием, порой замирая дольше положенного. Внизу мерно качался тяжёлый маятник, его латунь исцарапана; его груз напоминал сжатый кушаками кулак или деформированный череп, отбрасывая дрожащие, ползущие тени. Над циферблатом зияла ниша, окаймленная резными когтями-перьями. Оттуда, со скрипом и стоном механизмов, появлялась кукушка. Облезлое, тускло-серое оперение, грязно-рыжие пятна и чуть приоткрытый металлический клюв были лишь фоном для главного ужаса. Глаза. Не чёрные бусины, а огромные, выпуклые стеклянные шары. Их совершенно человеческие зрачки были несоразмерно широки, неестественно осознанны. Они не просто смотрели — они наблюдали. Холодные, всевидящие, они пристально всматривались в того, кто стоял в комнате, фиксируя каждый вздох, каждый нервный тик. Птица застывала в напряжённой позе, голова наклонена под странным углом, а эти слишком человеческие глаза горели в темноте ниши, как пара замёрзших, всепонимающих лун — немое свидетельство неживой жизни, таящейся в сердце деревянного стража. Они были окном в нечто чужое, что скрывалось за фасадом измеряющего время механизма. Между часами царил громкий, отчётливый стук — каждое движение минутной стрелки отдавалось сухим, металлическим щелчком. В тишине, как крошечный удар молоточка по стеклу. Этот механический пульс был постоянным, навязчивым фоном. Их было слышно везде — на втором этаже, в мансарде, в подвале. Каждые тридцать минут раздавался один приглушённый удар колокола, словно издалека, едва слышный поверх щелчков. Томительная отметка времени. Но в каждый ровный час разворачивался ритуал: мощный, гулкий бой обрушивался на дом, сотрясая корпус. Сразу после первого удара, с резким скрипом и скрежетом шестерён, словно механизм испытывал боль, отъезжала дверца ниши. Оттуда, рывками, выдвигалась кукушка. Она замирала на мгновение, а слишком человеческие, стеклянные глаза с широкими чёрными зрачками холодно и пристально обводили комнату. Затем раздавалось хриплое, протяжное «ку-ку», совпадавшее с каждым последующим грохочущим ударом колокола. Звук птицы был механическим, но с металлической хрипотцой, будто шестерни истирали голос. После последнего удара и кукования она резко дёргалась назад, дверца с громким щелчком захлопывалась, и вновь воцарялось лишь назойливое щёлканье стрелок, отсчитывающих время до следующего часа. Холодные лучи рассвета, острые как лезвия, пробивались сквозь щели жалюзи, рассекая полумрак комнаты. Они выхватывали пылинки в воздухе и идеальную складку на безупречно заправленной постели. Донна проснулась не от света, а за пару минут до лёгкого щелчка двери, от грохота часов, проклятой кукушки. Тара заглянула в дверь, держа руки за спиной, широко улыбаясь. Девушка сразу же приподнялась, потянулась и взглянула на мать, выпрямившись. Спина прямая. Эмоции — под замок. Никаких слабостей. Правило выжглось в подкорке. — Доброе утро, моя девочка, — мягко протянула женщина, делая аккуратные медленные шаги по скрипящим половицам. Идти было сложнее чем обычно — трости с собой не было, её пришлось отложить, чтобы взять всё необходимое с собой сразу. — Сегодня твой день, солнышко, — Тара приблизилась к кровати, а прежде чем сесть, дождалась, пока Донна откинет с себя одеяло. Она знала, как мама не любила, когда та прятала своё тело. Не успела девушка даже ответить сквозь ещё не ушедший полностью дрём, как ощутила прикосновение ледяного металла в бедру. Мисс Гилберт достала из-за спины ножницы, что спешно, ловко и легко разрезали ткань белья с одной стороны, с другой стороны. Невероятное чувство незащищённости, неловкости. Полоска ткани бесшумно спала. Донна закусила губу до крови, ощущая, как ледяной воздух комнаты касается обнажённой кожи, подчёркивая уязвимость. Тара аккуратно вытянула остатки ткани из-под дочери. — Пора проститься с детскими нежностями, прелесть. Теперь уже взрослой девочке нужен более взрослый наряд. Отложив на подоконник металлические лезвия, женщина протянула из-за себя. Она развернула то, что держала — халат из тончайшего шифона, скорее намекающий на тело, чем скрывающий его. Ткань струилась, как дымка. — Красиво? Элегантно? Настоящая женщина не прячет свою красоту. Она её дарит. Понимаешь? Тара нежно провела пальцем по плечу Донны, заставляя ту вздрогнуть от неожиданного, чуждого прикосновения. Голос женщины стал шелковым, почти колыбельным: — Ну что, моя прелесть? Нравится? Ты в нем будешь выглядеть… невинным ангелом. Таким хрупким. Таким нуждающимся в защите. — Она наклонилась, губы почти коснулись уха Донны, шёпот стал интимным, полным мнимой заботы: — Ты ведь знаешь, какой мир там, за нашим забором? Злой. Жестокий. Он пожирает таких хрупких ангелочков, как ты. Они видят красоту… и хотят сломать. Осквернить. Я же… я твоя крепость. Твой щит. Я спрячу эту красоту от чужих глаз, сберегу ее только для… тех, кто достоин оценить. В нависшей тишине были отчётливо слышны щелчки: размеренные, ритмичные, приглушённые. Напоминающие пульс под успокоительным. Донна молчала, глотая ком в горле. Ее взгляд скользнул по строгому, закрытой до последней пуговицы пижаме Тары, по высокому воротнику, скрывающему шею. Внутри что-то ёкнуло — крошечный протест, росток сомнения, пробившийся сквозь годами вбитый страх. Голос прозвучал почти беззвучно, но отчетливо: — А ты… — она сглотнула, — ты почему не носишь… такой? Красивый? Прозрачный? Разве ты, как женщина, не должна дарить красоту? Тиканье часов на мгновение стало оглушительно громким. «Тик-так. Тик-так.» Воздух в комнате застыл. Тара замерла. Улыбка не исчезла с лица, но в глазах что-то дрогнуло — словно треснул лёд. Нежность мгновенно испарилась, сменившись ледяной, тяжёлой волной. Она медленно выпрямилась. Пальцы, только что нежно касавшиеся плеча Донны, сжались в кулак, костяшки побелели. Она не кричала. Голос стал низким, ровным, страшным в своей обречённой ясности: — Потому что, глупенькая… — она медленно, с театральной небрежностью, расстегнула верхнюю пуговицу пижамы. Оттянула воротник. — …я уже показала им свою красоту. Там. Снаружи. В зоне декольте, над левой ключицей, зиял ужасающий шрам. Старый, заживший, но глубокий и неровный, как высохшее русло реки на белой коже. Он тянулся вниз, скрываясь ниже, под тканью нераскрытых пуговиц. Донна вскрикнула, инстинктивно отшатнувшись. Она никогда не видела этого. Тара всегда тщательно прятала своё тело: носила закрытую до самого воротника одежду, никогда не раздевалась при девушке и даже практически не разрешала себя трогать без разрешения. И только в определённых местах, не допуская детские руки туда, где были скрыты самые ужасающие подробности прошлого. — Они не любят красоту, Донна, — Тара говорила тихо, почти задумчиво, глядя куда-то сквозь стену, на давние тени. Женщина, не глядя, взяла руку дочери, заставляя пальцем провести по своей покалеченной коже. — Они её… уродуют. Режут. Жгут. Чтобы было не на что смотреть. Чтобы не искушать, — мисс Гилберт отпустила руку и резко дёрнула воротник, скрывая шрам, будто стыдясь. Взгляд вернулся к Донне, и в нем не было ничего, кроме ледяной, всепоглощающей ненависти к тому миру. — Я не позволю им сделать это с тобой. Никогда. Твоя красота будет в безопасности. Здесь. Со мной. Поняла? Донна кивнула, быстро, испуганно. Сомнение было раздавлено, как муха. Страх вернулся, холодный и знакомый. Мир за забором снова стал чудовищным, ползучим кошмаром, а Тара — единственной спасительницей, пусть и с пугающим прозрачным халатом. — Поняла, — прошептала она, опуская глаза. Разложила ткань и спешно на себя её накинула, замечая, как сильно материал просвечивал её тело. — Носи его без белья. У нас дома тепло, да и лишний раз закалиться тебе будет очень полезным, — с нескрываемым удовлетворением выдала Тара, коснувшись тонкого бедра девушки, проводя по гладко выбритой коже. — Но это, если что, ещё не весь подарок. Вторая часть ждёт тебя на кухне, — голос женщины снова смягчился, вернулась слащавая нотка. Она поправила прозрачный халат на Донне. — Но прежде чем его получить… медицинский час, моя девочка. Надо убедиться, что внутри ты так же прекрасна и невредима, как снаружи… под моей защитой. Девушка слегка задрожала, прикусывая губу. К этому слову невозможно было привыкнуть: это было чем-то ходящим совсем на грани. Между удовольствием и сжирающим чувством неловкости, стыда и незащищённости. Тиканье напольных часов из гостиной, приглушённое стенами, все равно просачивалось в спальню, мерный пульс их заточения. Донна легла на спину. Ноги развела, колени согнула — поза стыда и подчинения, ставшая ритуалом. Холодное покрывало ощущалось сквозь шифон халата. В углу комнаты, на массивном резном комоде, стоял металлический медицинский лоток, взятый из верхнего шкафчика: упаковки с продолговатыми вагинальными свечами, бутылочки с лубрикантом, салфетки. Арсенал «заботы». Тара стояла у комода, профиль с резкой линией чёрной повязки был обращён к дочери. Она двигалась медленно, с хромотой, опираясь на трость, но единственный глаз горел сосредоточенным, странно оживлённым светом. В пальцах она вертела одну из свечей, холодный цилиндрик, принесённый из кухонного холодильника вместе с тростью. — Расслабься, солнышко, — голос звучал непривычно низко, с лёгкой хрипотцой, будто ей не хватало воздуха. — Знаю, твоя нежная плоть страдает. Такая сухая, раздраженная. Бедняжка, — она приблизилась к кровати, трость глухо стукнула о пол. — Эти свечи помогут. Увлажнят, успокоят. Сделают тебя… комфортной внутри. Гладкой. Как должно быть у чистой девочки. Донна закусила губу. Мама повторяла это каждый раз, поэтому фразы уже потеряли смысл. Физический дискомфорт — сухость, жжение — были реальным проклятием. Но то, что происходило сейчас, выходило за рамки обычного лечения. Ее правая рука судорожно сжала край подушки, а левая вцепилась в потрепанного плюшевого кота-багета — остаток детства, единственное, что хоть немного приглушало ужас. Она чувствовала, как холодные, уверенные пальцы раздвигают складки шифона и касаются половых губ. Прикосновение было неумолимым. Внутри все сжалось, но… странное тепло, предательское и необъяснимое, начало разливаться по низу живота в ответ на близость матери, на этот гипнотический, полный ложной нежности голос. Удовольствие, перемешанное со стыдом, как грязь со снегом на февральских дорогах. — Глубоко вдохни, прелесть, — прошептала Тара, наклоняясь. Дыхание было учащённым, горячим сквозь маску стерильности. Запах духов смешивался с лекарственной сладостью свечи. — Это для твоего блага. Чтобы внутри все было идеально. Мягко. Донна зажмурилась, ощущая гладкий, прохладный кончик свечи. Боль от прикосновения к воспалённой плоти смешалась с унижением, волной тепла и смутной пульсацией глубоко внутри. Затем последовало медленное, неумолимое давление. Тара вводила свечу с методичностью, но движения были не просто точными — они были… почти ласковыми, с оттенком чего-то властно-исследующего. Холод лекарства внутри контрастировал с жаром, разливавшимся по телу Донны. Она вцепилась в плюшевого кота так, что пальцы онемели. — Вот так, моя хорошая, — бормотала Тара, голос стал гуще, живее. Пальцы не спешили выходить. Они задержались у самого входа, совершая лёгкие, почти неуловимые круговые поглаживания чувствительной кожи вокруг клитора, движения, явно выходившие за рамки необходимого для введения свечи. — Ты такая терпеливая. Такая послушная. Мама знает, как сделать тебе лучше. Убрать эту сухость, эту грубую боль, — пальцы слегка надавили, и это давление вызвало у Донны непроизвольный, предательский спазм глубоко внутри — волну тепла, смешанную с уколом острого стыда. — Да… вот так. Чувствуешь, как становится… легче? Теплее? — шёпот Тары был все более горячим, интимным, насыщенным удовлетворением. Единственный глаз был прикован к лицу Донны, жадно ловя каждое изменение, каждую дрожь, каждый признак того предательского, стыдного отклика, который она вызывала. Донна не могла ответить. Она чувствовала инородный холод внутри, жгучую стыдливость от прикосновений, которые задерживались слишком долго и казались слишком… целенаправленными. И одновременно — эту глухую, пульсирующую волну тепла внизу живота, это физиологическое предательство собственного тела. Монотонное тиканье часов сливалось с её собственным учащённым сердцебиением. Их такт был таким же послушным, как и сама Донна. Когда пальцы Тары наконец вышли и отстранились, Донна почувствовала не освобождение, а липкую пустоту и оглушающее чувство вины за ту волну тепла, что ещё не угасла. Ей вечно казалось, что мама приближает её к чему-то большему, вдохновляющему, но быстро обрывает на половине пути. Тара не спешила. Она аккуратно поправила халат на Донне, рука скользнула по бедру — жест владения и триумфа. Дыхание мисс Гилберт было неровным, глаз блестел влажным, насыщенным светом. Она явно получала глубокое, извращённое удовлетворение от этого ритуала власти, от смеси боли, стыда и вынужденного физиологического отклика дочери. — Теперь полежи спокойно, моя чистая девочка, — прошептала она, положив руку на низ живота Донны поверх шифона, совершая такие же круговые движения, как делала «там». Не давя, просто владея. Наблюдая. — Пусть лекарство сделает своё дело. Дай маме убедиться… что ты принимаешь её заботу как должно, — она держала руку там, где только что были её пальцы, и снова проникла двумя внутрь, чувствуя тепло, замечая, как раскрасневшаяся до этого плоть стала обычного, здорового цвета. Значит, раздражение ушло. Это был финальный акт контроля, наслаждение властью над самым интимным и сломанным в дочери. Пока свеча растворялась, принося временное физическое облегчение, она углубляла пропасть стыда и привязывала Донну к себе ещё сильнее через это извращённое смешение боли, ложного удовольствия и абсолютной зависимости. Только после долгих минут этого молчаливого владения, когда Донна почти перестала дышать, сжимая кота-багета до потери чувствительности в пальцах, Тара медленно поднялась. На лице играла странная, умиротворённая улыбка. Она оперлась на трость. Девушка с трудом поднялась, все ещё чувствуя холод лекарства внутри, жгучую память прикосновений и гнетущий стыд за предательскую реакцию своего тела. Физическая боль от сухости, возможно, притупилась, но душевная рана от «заботы» зияла, окрашивая предвкушение подарка в тревожные, грязные тона. Плюшевый кот-багет безжизненно лежал на смятой простыне. Тиканье часов проводило их по лестнице — каждый шаг Тары отдавался глухим стуком о дерево, вторившим механическому ритму. Донна шла следом, едва удерживая края тончайшего шифона, который, казалось, вот-вот соскользнёт, обнажая больше, чем она могла вынести. Воздух кухни встретил их запахом свежесваренного кофе — привычный, почти успокаивающий, если бы не ледяная рука Тары на спине, направляющая движение. — Твой второй сюрприз, солнышко, — голос Тары снова обрёл сладость, но в нем затаилось напряжение. — Посмотри, что для тебя припасено. На безупречном кожаном диване, словно инородное тело, стояла помятая картонная коробка. Из неё доносилось жалобное, тонкое мяуканье. Донна замерла. Что-то тёплое и давно забытое дрогнуло внутри, пробивая лёд страха и стыда. — Котенок? — выдохнула она, делая шаг вперед, забыв о халате. Внутри, на мягком полотенце, копошился крошечный рыжий комочек с белыми лапками. Огромные, испуганные голубые глаза смотрели на мир. Ещё одно «мяу» растаяло в воздухе, сжимая сердце Донны нежностью. — Да, прелесть. Твое маленькое солнышко, — Тара осталась у края дивана, опираясь на трость. Улыбка на лице была статичной, неестественной. Будто приклеенная. Глаз пристально фиксировал каждую эмоцию на лице дочери. — Бери его. Он твой. Донна, забыв про осторожность, протянула руки. Пальцы дрожали. Она подхватила теплый, пушистый комочек. Котёнок сначала напрягся, но потом, почувствовав тепло, слабо заурчал, уткнувшись крошечным носом в ладонь. Девушка прижала его к груди, к шифону, сквозь который передавалось жужжание крошечного моторчика и стук маленького сердца. Она закрыла глаза, вдыхая запах детского меха. Мир сузился до этого тепла. — Он прелестный… — прошептала Донна, и в голосе прозвучала чистая, детская радость. Тара медленно, преодолевая скованность в ноге, приблизилась. Опираясь на трость, она наклонилась и плавно, демонстративно нежно протянула свободную руку, чтобы погладить рыжую спинку. Пальцы не успели коснуться меха. Котёнок резко поднял голову. Голубые зрачки сузились в щёлочки. Тёплый комочек в руках Донны превратился в напряжённый сгусток страха. Он дико зашипел — короткий, резкий, полный первобытной ненависти. Одновременно крошечная лапка с острыми коготками взметнулась и царапнула по тыльной стороне протянутой руки Тары. По белой коже остались три тонкие, алые полоски. Из которых небольшими каплями потекла кровь. Донна вскрикнула, инстинктивно прижав котенка. Тара резко отдернула руку. Улыбка не дрогнула, но глаз сузился, став плоским и мертвенным, как стеклянный шар кукушки в часах. Она медленно поднесла поцарапанную руку к лицу. Вот оно, — пронеслось в голове Тары, холодной и ясной мыслью, отточенной годами паранойи. Венец творения. Человек. Разумное существо. Ее Донна, её чистая, воспитанная, идеальная девочка — так легко верит сладким словам, принимает прозрачную тряпку за заботу, цепляется за иллюзию любви. Ее можно обмануть, слепить, как глину. А это… тварь. Она смотрела на котёнка, который, спрятавшись в руках Донны, снова шипел, выгнув спинку, его крошечные клыки обнажены. Глупое, примитивное животное. Мозг размером с горошину. Но оно… чует. Чует гниль. Чует то, что спрятано за маской. Оно видит не слова, не одежды, не ритуалы. Оно видит суть. И суть ему отвратительна. Контраст был ослепительным и горьким. Донна, со сложной психикой, воспитанием, страхами и надеждами — слепа. А этот дикий комочек инстинктов, этот кусок мяса и меха, видел её, Тару, насквозь. И отвергал. Шипел. Рвал когтями. Невероятная чувствительность твари, её необъяснимая способность распознавать фальшь там, где разумный человек видит только то, что ему показывают, вызывала в Таре не ярость, а леденящее восхищение. И подтверждение. Подтверждение правоты. Она медленно опустила руку, игнорируя жгучую боль царапин. Кровь смешалась с нанесенным лубрикантом на коже. — Видишь, Донна? — голос был тихим, почти задумчивым, но каждое слово падало, как капля ледяной воды. — Даже звереныш… чувствует опасность. Инстинкт. Он знает, что мир — страшное место. Что в нем есть вещи… которые нужно бояться. Которые ненавидят все живое, — она посмотрела на котёнка, и во взгляде не было злобы. Было холодное признание факта. — Он шипит не на меня, глупенькая. Он шипит на тот ужас, отпечаток которого я ношу. На тень того мира, что пытался меня уничтожить. Он чует его эхо. И он прав. Даже таким маленьким всё чувствует на уровне инстинкта. Тара сделала шаг назад, создавая дистанцию. — Он твой. Но помни. Даже в его тепле… живёт страх. Страх перед тем, что снаружи. И он прав. Всегда прав. — Она повернулась к столу, где стоял медицинский чемоданчик. — А теперь положи его в коробку. Нужно обработать его дикость. И твои царапины, — она добавила, глядя на красные полоски на руке Донны, оставленные когтями испуганного животного. — Чтобы никакая зараза не проникла.***
Вечерняя прохлада, пахнущая влажной землёй и последними осенними листьями, ворвалась в прихожую вместе с Тарой. Донна, затаив дыхание, распахнула тяжёлую дубовую дверь с массивной бронзовой ручкой, отполированной до зеркального блеска. В руках у матери, опиравшейся на изящную, но прочную трость из чёрного дерева с серебряным набалдашником в виде совы, красовалась нарядная коробка от знаменитой кондитерской «Hofmann». Сквозь прозрачное окошко виднелся великолепный торт, а сладковатый, пьянящий аромат бисквита, рома и карамели смешивался с запахом дорогих духов Тары и лёгкой пылью города. — Мама! Я так скучала! — выдохнула Донна, голос дрожал от радостного волнения. В глазах светилось обожание. — И это для меня? — она смотрела на торт как на чудо. — С Днём Рождения снова, моё солнышко! — Тара устало, но тепло улыбнулась, единственный темно-карий глаз смягчился, собрав лучики морщинок у виска. — Конечно, для тебя! Настоящий «Франкфуртский венец» от мастера Гофмана. Он обещал, что торт — шедевр. — Она шагнула внутрь, передавая драгоценный груз осторожным рукам Донны. Запах дорогой кожи от пальто и лёгкий флер аптечной стерильности от одежды матери смешивались со сладостью торта. — Доктор Келлер ворчал о давлении и моей «гиперактивности» как всегда, но я победила — с твоим тортом! — добавила она, снимая шляпку и встряхивая тёмные, гладко зачёсанные волосы. Несколько седых прядей выбились у висков. Донна светилась, бережно поставив коробку на резную дубовую тумбу, где уже стояла ваза с поздними астрами. Поверх струящегося персикового шифонового халата, оттенявшего бледную кожу, был надет простой, но безукоризненно чистый белый льняной фартук. Она ловко помогла матери снять строгое пальто, ощущая под пальцами гладкость дорогой шерсти, и повесила его в глубокий гардероб. Затем опустилась на колени. Пальцы быстро расстегнули пряжки элегантных, кожаных ботинок. Тара с облегчённым вздохом опёрлась на плечо дочери, переступая в мягкие бархатные домашние туфли. С привычной, почти ритуальной заботой Донна провела Тару через просторную гостиную, где напольные часы с маятником, похожим на сжатый кулак, мерно отсчитывали секунды с глухим тик-так, к столу в столовой. Стол сиял белоснежной скатертью, на которой сверкал тонкий фарфоровый сервиз и хрустальные бокалы для воды. В центре стояла низкая ваза с белыми розами, срезанными во дворе. — Я приготовила суп-пюре из белой спаржи, — затараторила Донна, исчезая в арке, ведущей на кухню, и возвращаясь с дымящейся фарфоровой супницей. Она разлила ароматный крем-суп по глубоким тарелкам. Тёплый пар окутал лицо. — И филе судака на подушке из тушёной белой спаржи, — она принесла большое овальное фарфоровое блюдо, где на изумрудной зелени спаржи покоились нежные куски рыбы, покрытые золотистой, ароматной крошкой. — …с молодым картофелем в мундире, политым маслом и посыпанным свежим укропом. Старалась, чтобы все было по-праздничному вкусно. Приятного аппетита, мама! — она почти порхала, её движения были лёгкими и быстрыми. — Пахнет восхитительно, любимая, — Тара устало улыбнулась. — Ты стала настоящей феей кухни. Садись, моя именинница-принцесса, — она жестом указала на стул напротив себя. — Чего стоишь, как служанка. Рядом с хрустящим, румяным багетом в плетёной корзинке, прикрытом льняной салфеткой, стояли напитки: высокий, сужающийся кверху бокал для пшеничного пива, наполненный мутновато-золотистой жидкостью с пышной шапкой пены, на краю которого лежал тонкий ломтик лимона — для Тары. И маленькая, изящная бутылочка светлого, почти янтарного радлера с каплями конденсата на стекле — для Донны. Девушка, едва притрагиваясь к еде, внимательно слушала, как Тара делилась новостями из «внешнего мира», полученными в очереди у врача: как фрау фон Бренненберг в третий раз за год сменила садовника («То розы не так подрезал, то газон испортил, бедняга, нервы ни к черту после того, как глупого Фафика чуть не сбило у самых ворот!»), как у семейства Мюллер в роскошном новом бассейне сломался фильтр, и вода позеленела («Герр Мюллер чуть подрядчика не засудил, багровел как индюк, но нашли других, починили за бешеные деньги»). Донна делилась тихими событиями своего дня: как переставляла книги в библиотеке, вдыхая запах старой бумаги, как пыталась читать Гейне, как наблюдала из окна солнечной комнаты за синицами на ветках старой липы. Тара неторопливо потягивала своё пшеничное пиво — его терпковатый хмельной аромат смешивался с запахом еды. Когда последний кусочек нежного судака исчез, а картофель был съеден, Донна собрала тарелки и с торжественным видом внесла коробку с тортом. Сняв крышку, она ахнула. «Франкфуртский венец» был произведением кондитерского искусства: высокие, идеально ровные бисквитные коржи цвета слоновой кости, щедро пропитанные душистым ромом, прослоённые облачно-белым масляным кремом и яркими, как капли крови, вишенками без косточек. Весь торт был усыпан золотистой хрустящей карамельной крошкой, похожей на рассыпанное солнце, и увенчан изящными кремовыми розочками и половинками засахаренных вишен, блестевших, как рубины. На самом верху, среди кремовых роз, гордо пылали 18 тонких восковых свечей, их пламя трепетало в такт дыханию комнаты. — Мама! Он… он совершенен! — прошептала Донна, завороженная. Свечной свет играл в широко раскрытых глазах. Тара медленно подняла свой бокал с пивом. Пена осела, оставив кружевные следы на стекле. Глаз, отражавший мерцание свечей как крошечные, горящие угольки, был полон сложной смеси нежности, усталости и чего-то глубокого, невысказанного. Тень от повязки на левой половине лица казалась особенно густой. — Моя дорогая Донна, — начала она тихо. Низкий, чуть хрипловатый голос заполнил тишину. — За здоровье! За твой восемнадцатый день рождения! — она сделала паузу, ее взгляд задержался на лице дочери, скользнул по ее чистому лбу, пухлым губам. — Ты стала взрослой, моя маленькая, — голос звучал тепло, но в нем дрогнула едва уловимая нотка сожаления. — Но в моих глазах ты всегда останешься моей чистой, нежной девочкой. Я желаю тебе здоровья, моё сокровище, — она слегка наклонила бокал в сторону Донны. — Чтобы ты всегда оставалась такой же чистой и прекрасной, как сегодня. Чтобы ты никогда не забывала о защите, которую я тебе даю. За тебя, моя дочь. За твое будущее. За наш дом, твою крепость, — последняя фраза прозвучала как заклинание. — Спасибо! — прошептала Донна, растроганная до слез. Ее пальцы дрожали, когда она чокнулась своей прохладной бутылочкой радлера с бокалом матери. Она задула свечи одним сильным выдохом, загадав желание о… о чем-то неопределённо-счастливом, о чем боялась даже подумать ясно. Тонкий дымок поплыл к потолку. Они съели по кусочку восхитительного торта. Донна закрыла глаза на мгновение, наслаждаясь вкусом. После быстро и ловко собрала со стола тарелки с крошками бисквита и следами крема, отнесла их на кухню, оставив мытье на утро. В гостиной в камине уже давно весело потрескивали буковые поленья, отбрасывая пляшущие оранжевые блики на тёмные дубовые панели стен и тяжёлую мебель. Жаркий воздух колыхался над огнем. Тара с глухим стоном облегчения опустилась в любимое глубокое кресло с крылатыми подлокотниками, обитое тёмно-зелёным бархатом. Она поставила трость рядом так, что сова на набалдашнике смотрела прямо на Донну. Девушка присела на мягкий, низкий пуф из той же ткани у ее ног. Пламя отражалось в полированных поверхностях старинных столиков. — Сними фартук, солнышко, — мягко, но повелительно сказала Тара, ее взгляд скользнул по белому льняному прямоугольнику на персиковом шифоне. — Ты уже не на кухне. Отдыхай. Ты сегодня именинница. Позволь себе быть красивой. Донна послушно расстегнула завязки фартука за спиной и сняла его, аккуратно сложив на кресло рядом. Теперь только тончайший шифон, отделял её тело от жара камина и пристального взгляда матери. Ткань струилась, намекая на изгибы, скрывая и обнажая одновременно. Донна инстинктивно подобрала ноги под себя. Они говорили о пустяках, которые в этой тишине, под треск огня и тиканье часов, казались значительными: о завтрашнем визите садовника Ганса («Нужно сказать ему про ту ветку на старой яблоне у восточной стены, которая, кажется, подмёрзла»), о новой книге стихов Рильке, которую Тара заказала для библиотеки («Ты должна оценить его чувство слова»), о том, как густо разрослась живая изгородь из бирючины у южной стены. Потом Тара протянула ногу на пуфик, вздохнув: — Помассируй мне лодыжку, солнышко? Все ноет после этой тряски в машине и долгого сидения у доктора, — голос её звучал устало и чуть жалобно. Донна легко согласилась. Пальцы, прохладные и нежные, нашли больное место чуть выше щиколотки. Она осторожно, круговыми движениями разминала напряжённые мышцы и сухожилия, чувствуя под кожей тонкую кость. Тара закрыла единственный глаз, откинув голову на спинку кресла, её лицо расслабилось. Из неё вырвался тихий, глубокий стон удовольствия. — Ах… Спасибо, любимая… — прошептала она почти беззвучно. После недолго паузы, женщина продрожила: — Ты чудесная дочь, Донна. Такая заботливая. Такая… нежная, — рука опустилась, тёплая и тяжёлая, коснулась волос девушки, заплетённых в тугую, идеальную косу у основания шеи. Пальцы Тары вскользь провели по шелковистой поверхности волос. По спине девушки пробежали мурашки. Прикосновение было ласковым, но его внезапность и лёгкое давление заставили внутренне сжаться. Потом Тара вздохнула и открыла глаз. В нем отражалось пламя камина, превращая тёмную радужку в горящий уголёк. Но было там и что-то ещё — усталое, медитативное и одновременно оценивающее, как будто она видела не просто дочь. — Знаешь, солнышко, — начала она тихо, голос стал ниже, более интимным. Она медленно перевела взгляд с огня на Донну. Пламя играло на её профиле, подчёркивая резкую линию повязки. — Сегодняшний прием… Доктор Картер так внимательно все осматривал. Так тщательно, — она сделала паузу, её указательный палец с коротко остриженным, но безупречно обработанным ногтем медленно, почти невесомо провела по линии челюсти Донны, от уха к подбородку. Девушка замерла, чувствуя, как жар разливается по щекам, а дыхание перехватывает. — Это напомнило мне, как важно следить за состоянием. За чистотой. За внутренней гармонией. Чтобы внутри было спокойно. Гладко. Донна опустила глаза, смущение волной накрыло её. Она уставилась на узор ковра под пуфом. Мама говорила о здоровье, конечно же. Но этот тон и проникающий слишком глубоко взгляд единственного глаза. Медленный, исследующий жест. — Я сегодня… очень устала, прелесть, — продолжила Тара, её палец теперь скользнул по шее Донны, едва касаясь нежной кожи у ворота халата, чуть выше ключицы. Девушка вздрогнула, как от прикосновения раскалённой иглы. — Я очень хочу сходить в душ. Смыть эту больничную атмосферу. Этот запах антисептика. Пыль и шум города, — она замолчала, взгляд задержался на пухлых, слегка приоткрытых губах Донны, потом медленно, будто взвешивая каждую деталь, опустился вниз, скользя по силуэту, который шифон лишь подчёркивал в колеблющемся свете пламени. На лице застыло выражение, далёкое от простой материнской нежности. Оно было сосредоточенным, заинтересованным, почти гипнотическим. Тара медленно поднялась, опираясь на трость. Дерево глухо стукнуло о паркет. Она слегка наклонилась к Донне, и тень от её фигуры накрыла девушку целиком. Запах дорогих духов, пшеничного пива и едва уловимый лекарственный шлейф смешались. — А потом… — её шёпот был почти неслышным над треском огня, но каждое слово падало, как тяжёлая капля горячего воска на кожу. — …я зайду к тебе. Проведаю мою чистую именинницу-принцессу. Удостоверюсь, что с тобой все в порядке после сегодняшнего. Что лечение проходит хорошо, раздражение и краснота пропали, — слово «лечение» прозвучало громче, с особой, знакомой, влажной интонацией, заставив Донну внутренне съёжиться. — И что ты готова ко сну. Хорошо? — она нежно, но с неотвратимой силой коснулась подушечкой пальца центра живота Донны, чуть ниже пупка, сквозь тонкую ткань халата. Прикосновение было одновременно холодным и обжигающим. — Проверим, как у тебя там внутри. Всё ли спокойно. Всё ли как должно быть. Донна почувствовала, как кровь приливает к лицу, заливая щеки густым румянцем, а внутри все сжалось в тугой комок от смеси жгучего смущения и чего-то ещё, непонятного, тревожного, что поднималось из глубин. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, опустив пылающее лицо. Ее пальцы вцепились в край пуфика. — Умница, — Тара удовлетворенно выпрямилась. Тень отпрянула, но ощущение давления осталось. — Жди меня. Скоро буду. И, слегка прихрамывая, постукивая тростью по тёмному дубовому паркету с глухим, ритмичным звуком, сливавшимся с фоновым шумом щёлкающих часов, она направилась к широкой лестнице, ведущей наверх. Донна осталась сидеть у огня, закутанная в свой прозрачный шифон — наряд именинницы и одновременно униформа подчинения. Тело стало казаться чужим, слишком чувствительным, каждое место, которого коснулись материнские пальцы или взгляд, горело. Мысли путались, как клубки шерсти. Ровное, неумолимое «тик-так» напольных часов теперь звучало как барабанная дробь, отсчитывающая секунды до неотвратимого визита. Сладкий, пьянящий вкус карамельной крошки от торта на языке вдруг обернулся горьковатым послевкусием. Где-то в глубине дома, на кухне, ей почудилось тихое, настороженное шипение котёнка. Тиканье часов в гостиной, заглушённое толстыми стенами и закрытой дверью, все равно просачивалось в спальню Донны. Тик-так. Тик-так. Каждый удар маятника отдавался в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. Она сидела на краю широкой кровати с безупречным постельным бельём, кутаясь в утренний подарок, который теперь казался не просто прозрачным, а унизительно тонким. Тепло камина осталось внизу; здесь, в спальне, царил прохладный полумрак, нарушаемый лишь слабым светом одной восковой свечи на прикроватном столике. Мама любила свечи… не только те, которые с болезненной холодностью растворяются внутри, но и обычные. Пламя трепетало, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены и высокий потолок. Донна вцепилась пальцами в край матраса, пытаясь унять дрожь. Запах шампуня и дорогого мыла — аромат матери — уже витал в воздухе, предвестник её прихода. Где-то за стеной, на кухне, котёнок жалобно мяукнул, и Донна вздрогнула. Он чует. Всё чует. Шаги на лестнице. Медленные, тяжёлые, с характерным приглушённым стуком трости. Тук… тук… тук. Каждый звук — гвоздь в крышку спокойствия. Дверь в спальню отворилась без стука. Тара стояла на пороге, окутанная паром и запахом лаванды. Волосы, ещё влажные, гладко зачёсанные назад. Чёрная повязка на левом глазу казалась особенно мрачным пятном в полутьме. Но её единственный глаз горел. Горел тем самым странным, сосредоточенным, гипнотическим светом, который Донна видела у камина. Он был ярче пламени свечи. — Моя чистая принцесса… — прошептала Тара, её голос был низким, хрипловатым от пара, но в нем звучала та же сладкая, удушающая нежность. Она закрыла дверь за собой. Тиканье часов стало чуть громче, будто пробравшись через трещины в бетонных стенах, забравшись в череп. — Ты ждала меня? — Она сделала шаг вперед, трость осталась прислоненной к двери. Ее движения были плавными, как у хищницы, уверенной в своей добыче. Донна кивнула, не в силах оторвать взгляд от матери. Страх смешивался с каким-то парализующим ожиданием. Она чувствовала, как под шифоном кожа покрывается мурашками. Тара подошла к кровати. Ее рука, тёплая от душа, но с холодными кончиками пальцев, коснулась щеки Донны. Девушка вздрогнула. — Холодно? — спросила Тара, её палец проследовал по линии челюсти к подбородку, заставив Донну слегка запрокинуть голову. — Не бойся, солнышко. Мама здесь. Мама позаботится. И согреет. Как всегда. Проверим, все ли в порядке после лечения. Внутри… — голос стал шелковистым, интимным, — …должно быть спокойно. Идеально. Донна видела, как рука Тары исчезла в кармане пижамы. Она знала, что сейчас появится перед ней. От осознания сердце Донны бешено колотилось, стуча в висках в такт часам. Тик-так. Тик-так. Она знала, что сейчас появится. Знакомый ужас смешивался с предательским, стыдным ожиданием облегчения. В руке Тары появился гладкий, холодный предмет — вибратор. Он был обтекаемым, безликим, силиконовым, чёрным. В свете свечи игрушка блеснула зловеще. Тара не смотрела на него. Она смотрела в глаза Донне. Большим пальцем нажала крошечную кнопку у основания. Вибратор ожил с тихим, настойчивым жужжанием, похожим на рой разъярённых ос. Звук заполнил тихую комнату, заглушив на мгновение злополучные часы. Шум был низким, вибрирующим, неумолимым. Физическая память — смесь боли, стыда и странного, глубокого удовольствия — ударила по Донне волной. Она почувствовала, как все внутри неё сжалось и тут же предательски расслабилось в ожидании. Донна резко зажмурилась, пытаясь спрятаться в темноте, отгородиться от этого взгляда, от этого звука, от неизбежности. Она услышала мягкий, влажный звук лубриканта, наносимого на мягкий материал. Но девушка почти сразу открыла глаза по команде внутреннего надсмотрщика — Смотри. Принимай. Будь благодарна маме. Правило. Свод железных правил, выжженных в её сознании годами. Хорошая девочка не прячется. Хорошая девочка принимает заботу полностью. Хорошая девочка благодарна. Ее веки дрогнули и открылись. Она уставилась в потолок, избегая взгляда Тары, но подчиняясь приказу — видеть, не отворачиваться. После совсем недолгой паузы, мисс Гилберт наконец помогла дочери раздвинуть ноги, ложась рядом, наваливаясь на неё половиной тела и приставляя игрушку к клитору. Донна уставилась в потолок, где плясали тени от свечи. Гигантские, искажённые тени — то ли крылья хищной птицы, то ли щупальца чудовища — метались по лепнине. Они сливались и распадались, не имея формы, как собственные мысли, разрываемые между ужасом и физиологическим откликом на приближающееся прикосновение. Жужжание вибратора нарастало, становясь единственным звуком мира. В мыслях девушка считала удары кукушки. «Тик-так. Тик-так.» Она сосредоточилась на механическом ритме часов из гостиной. Тик — игрушка коснулась самого нежного, воспалённого места, сместившись чуть ниже. Так — пронзила волна острого, влажного холода. Тик — жужжание стало гудением прямо там, вибрация проникла глубоко, смешивая боль от вторжения с внезапным, стыдным теплом, разливающимся по низу живота. Так — пальцы Тары уверенно направляли инструмент, её дыхание стало чуть громче, ровным, сосредоточенным. Свободна рука стала поглаживать бёдра, живот и плоть, проходя под игрушкой и аккуратно проникая глубже. Донна чувствовала как стыд горел на щеках огнём, но глубже, в самой сокровенной части души, где тело предавало разум, пробуждалось что-то иное — признак «эффективности лечения», как называла это Тара. Влажность, умиротворение вместо неприятного раздражения. Ровные. Непреклонные. Предсказуемые. Как ритм часов. Как движения Тары. Как её собственная роль. Не было выбора. Не было побега. Только этот ритуал. Этот жужжащий инструмент «заботы». Эти пальцы, контролирующие каждую её реакцию. Тара наблюдала. за лицом, за каждым микродвижением, за расширением зрачков, за дрожью губ. Она видела все. Она знала все. Знала о стыде. Знала о том предательском тепле. Знала о пульсации, которую вызывали вибрации в глубине, потому что сама могла почувствовать, как нежные стенки судорожно стягиваются вокруг пальцев. И в глазу светилось глубокое, извращённое удовлетворение. Власть. Абсолютная власть над телом и духом. «Чистота» поддерживалась таким вот насилием, обёрнутым в бархат и лаванду. Донна сама в эту секунду — кукла с пустыми глазами, исполняющая роль послушной дочери. Сознание плыло куда-то выше, оставляя внизу оболочку, которая вздрагивала от жужжащих вибраций, отвечала спазмами на ритмичное вторжение и стыдливую волну тепла, и автоматически подчинялась властным прикосновениям матери. Она была куклой. Красивой, чистой куклой в прозрачном шифоне. Куклой, чьё единственное предназначение — быть идеальной для Тары. Такой же куклой, что стояла на прикроватной тумбочке. С маленькой вышитой буквой «Т» в самом уголке платья. В знак собственности. Пустота заливала девушку изнутри, заполняя каждую щель, где могла бы скрыться мысль, эмоция, протест. Оставались только тени на потолке, жужжание ос и мерный, неумолимый стук маятника в голове: Тик-так. Тик-так. Тик-так. Всё такой же послушный ритм. Мама ведь знает, что делает. Она всегда знала, как лучше для Донны. Процедуры… могут быть неприятными, холодными, отзывающиеся смущением и сомнением в душе, но ведь они помогают. Быть телу здоровым, правильным. Таким, каким оно должно быть. Тара постоянно говорила про важность чистоты, которую внешний мир так стремиться испортить, тянется к ней мерзкими склизкими щупальцами, но не могут схватить. Дома безопасно. Волны вибрации отдавали во всё тело, проникая глубже, в органы, ткани, клетки. Внутри сжался крепкий узел. Донна непроизвольно ухватилась за Тару, уткнулась ей в грудь, ощущая, как к глазам подкатывают слёзы, а тело непроизвольно начинает дрожать. Тёплая волна прошлась по телу, заставляя выгнуться и ахнуть, простонать — слишком пошло. Но мама только ласково улыбнулась, целуя дочь в лоб, вынимая из неё игрушку и собственные пальцы. Не боль, не стыд — просто сильное, незнакомое, но в целом приятное чувство расслабления, разливающееся усталостью. Как будто что-то внутри наконец отпустило, успокоилось. То напряжение, державшееся с самого утра. Она слабо улыбнулась сквозь легкую испарину на лбу. Значит, мама была права. Значит, лечение работало! Тело слушалось, становилось правильным, спокойным. Она чувствовала себя… ухоженной. Как любимая кукла. — Видишь, солнышко? — ласково прошептала Тара, почти медовым голосом. — Все хорошо внутри. Чисто. Спокойно. Лекарство и мамина забота сделали своё дело. — Теперь ты можешь уснуть. Крепко-крепко, моя чистая девочка. Донна сладко потянулась, чувствуя приятную истому во всем теле. Сон навалил просто невероятной силой, почти заставив закрыть глаза. Но через силу девушка смогла снова уткнуться в грудь матери, теперь оглаживающей руками спину, забранные волосы. — Мамочка, — она тут же замялась, зевая и поднимая взгляд на лицо матери, рукой невинно касаясь её пижамы, перебирая в руках пуговицу. — Можно мне молока теплого? Чтобы спать ещё лучше и слаще. Тара погладила ее по щеке, большим пальцем касаясь губ. Она излучала невероятное удовлетворение. Послушная, благодарная, зависимая — идеальная дочь. — Конечно, моя прелесть. Ты заслужила самый сладкий сон и всё, что может ему поспособствовать, — Тара наклонилась, поцеловала Донну в лоб. — Лежи, я принесу. Стук трости стал быстро стихать, а девушка из последних сил держалась в сознании, поворачиваясь на бок, наблюдая за трепещущим огоньком. Растворяющаяся пелена удовольствия только сильнее успокаивала, но через неё медленной волной прошли мысли. А ведь котёнок, сладкий комок сейчас совсем один лежит в коробке. Как же можно такую прелесть оставить на холодном полу, даже не рядом с батареей. Донна соскочила с постели, осматривая подаренный утром халат. От сонливости тело непроизвольно задрожало, девушка стянула с постели одеяло, укутываясь им по горло, сжимая две стороны на груди. Она тихо спустилась вниз, замечая, как Тара стоит у кастрюльки на плите, теребя в руке набалдашник от трости. Котёнка не было на своём месте. Донна вздрогнула, нервно оглянулась, замечая край коробки через тьму приоткрытой двери подсобки. Животное оказалось именно там. Пищащие, жмущееся в самый край, в самое толстое и тёплое место подстеленного пледа. — Привет, малыш! — шёпотом обрадовалась Донна. — Не бойся, это я! — Она осторожно взяла тёплый пушистый комочек. Тот сразу громко затарахтел, прижался к одеялу хозяйки, прикрывая глаза. Девушка только шире улыбнулась и решила также быстро тихими шагами проскочить обратно, но ничего не получилось: она вышла из подсобки одновременно с Тарой, что выглянула из кухни, держа массивную кружку с тёплым молоком и изгибая недоуменно бровь. — Ты чего тут делаешь, Донна? — строго произнесла женщина, выходя из дверного проёма полностью, в полный рост нависая над дочерью. Та крепко прижала животное, шмыгнула носом и улыбнулась, пытаясь показать, что не задумала ничего неправильного. — Мамочка, прости! — Донна виновато улыбнулась. — Я услышала, как он пищит. Так жалобно! Я не смогла усидеть. Можно он поспит со мной? Хотя бы сегодня. Он такой хороший, тёпленький. Ты ведь сказала, что я заслуживаю всего, что позволит мне спать лучше — вот он поможет! — она смотрела на маму большими, умоляющими глазами, полными надежды. Котенок, почуяв мисс Гилберт, глухо зашипел и забился глубже. Донна только прижала его сильнее, боясь, что тот снова решит распускать лапы. Тара вздохнула, но в уголках ее губ дрогнуло подобие улыбки. Эта детская привязанность к зверьку. Детская наивность во взрослом теле. Это было мило. Безобидно. И показывало, как Донна нуждается в утешении. — Ладно, — сказала она снисходительно. — Но чтобы не шумел. И ничего не портил в комнате. Они поднялись в спальню. Тара села на край кровати, пока Донна устроила котенка в самом дальнем от мамы углу кровати — за подушкой. Котёнок свернулся клубочком и заурчал, как маленький моторчик. Донна маленькими глотками пила сладкое, тёплое молоко, чувствуя себя абсолютно счастливой: любимая мама рядом, тёплый мурчащий питомец, вкусное молоко… Все было так хорошо, так правильно. Она с тихим стуком поставила на место кружку, улыбаясь. — Спасибо, мамочка! — прошептала она, переполненная любовью и благодарностью. Без тени сомнения, естественно, как в детстве, Донна наклонилась и нежно поцеловала Тару в губы. Легко, быстро, мимолётно. Поцелуй с привкусом не обсохшего молока на губах. — Спокойной ночи. Тара на мгновение замерла, наблюдая, как дочь плотно кутается в одеяло, упираясь в мягкую подушку. Ощущение этих мягких, доверчивых губ на своих… Во взгляде мелькнуло что-то сложное — удивление, может быть, даже крошечная искорка чего-то, что не было властью. Но это было мгновение. Она быстро взяла себя в руки, погладив Донну по голове. Голос её был нежным: — Спокойной ночи, моя девочка. Спи. Мама всегда рядом. Тара задула свечу. Комната погрузилась в мягкую темноту, нарушаемую лишь серебристой полоской луны в окне и ровным, убаюкивающим тик-так часов снизу. Донна устроилась удобнее, прижимая к себе тёплый, урчащий комочек. Его крошечное сердце билось рядом с головой, такой живой, такой родной пульс. Она чувствовала присутствие мамы где-то рядом, в темноте комнаты, и это наполняло её абсолютным спокойствием. Мир был надёжен, в стенах их дома. Мама добра и мудра. Она знала, как сделать свою девочку чистой, здоровой и счастливой. Котёнок был просто милым подарком в этот прекрасный день. Тик-так. Тик-так. Под мерный стук деревянного стража времени, хранившего их покой, Донна, её котёнок и невидимая, но всеведущая тень Тары засыпали в одной комнате, в одной клетке, где каждая боль была заботой, а каждое насилие — проявлением высшей доброты. И Донна улыбалась во сне, купаясь в чувстве полной, безмятежной защищенности. Мама рядом. Все хорошо.
