Дыши

      В абсолютном мраке навещало не только спонтанное вдохновение, — посланное Богом, если не его святым преспешником с доброю душою —, но и страхи, созданные собственной извращённой фантазией. Когда заканчивался керосин, комната поглощалась тьмой от и до, и никто не знает, не прячется ли за непроглядной пеленою незнакомец со складным ножом; быть может, он пролез через окно с намерением убить ради наживы или ради собственного удовольствия. Мало того, что убийц жестоких полно в истории родины, — фантазия собственная уже давно сама предлагает разные варианты событий из клишированных ужастиков. Безграничный мрак всегда заставлял на долю мгновения засомневаться в собственном самообладании — дрожь пробегала по телу, холодный пот стекал по подбородку, а глаза бегали по кромешной тьме. Ничего не разглядеть. Мысли контролировал не человек, а его мозг, словно отдельный от всего тела объект. Именно мозг контролировал Аллана больше, чем он себя. Человеческая оболочка, с мнением которой не нужно считаться, оставалась лишь оболочкой. Страх, оставивший клеймо на жизни, преследовал и дальше, и он не знал границ.       Каждый вечер норовил напомнить Эдгару о том, чего он так боялся — темноты и существ, что могут прятаться в ней. Это не было похоже на детскую боязнь фантастических тварей, которыми наполнены книги и сумасшедшие головы психопатов. Бояться стоит не оборотней или вампиров, против которых сработает только серебро или солнечный свет; бойся тех, кто рядом — людей. Нельзя предсказать, что у каждого из них в голове, нельзя понять о чём размышляет в свободное время или о чём замышляет прямо сейчас. Полностью доверять нельзя никому из человеческого рода, но, честности ради, доверие абсолютное было только к одному — он единственное исключение из правил.       Сегодняшний вечер не отличался других — перо мягко ёрзало в ладони, пока кончиком выводились вьющиеся, размашистые буквы. Лампой освещался маленький рабочий уголок, остальная часть комнаты же оставалась непроглядной. На самом деле, лампа была подобна своеобразному таймеру — работает лишь до определённого момента, пока потихоньку не погаснет. Записи на бумаге всегда сопровождались не только шорохом пера, но и мягким смехом писателя, хмыками и вздохами. Тишина не волновала слух — всегда окутан разными звуками, точнее исключительно своими гортанными «хм», что отличались от друг друга лишь интонацией. Пока на бумаге проявлялась строчка за строчкой, можно было позабыть о всех повседневно окружающих проблемах — они будто исчезали на некоторый, неопределённый период. Писательство приносило некий комфорт в жизнь, с ним пришло и чувство безопасности, чувство собственной важности в обществе, — чувство собственной нужности проявилось именно из-за него, а устаканилось лишь с толчком ценной личности. Буква за буквой, строчка за строчкой пробегали по желтоватой бумаге. Страница сменялась другой, совсем незаполненной, пока источник света не погас. Сердце вдруг остановилось на мгновение. По спине пробегают мурашки, а ладонь тут же отпускает перо, которое в миг упало на стол. Страх заставил резко и грубо схватиться за углы стола, от чего тот слегка сдвинулся с места. В лёгких не хватало воздуха. Было чувство, что тьма поглотила не только собою работу недель, но и душу писателя, окутывая всё его бытие тревогой. Пальцы нащупывают какую-то вязкую жидкость — чёрт, это же чернила! Рука тут же вздрагивает, похоже, опрокидывая банку. Сосуд с характерным стуком ударился ребром о стол и, кажется, чернила разлились прямо на кропотливую работу последних трёх недель. Бумага отчётливо слышно наполнилась влагой. Такие конфузы происходили ранее, хоть и не часто, и каждый раз это была не просто трагедия — 10 казней египетских, одна за другой. Вся проделанная работа была отныне утрачена и не восстановить её в том же виде. «Хотелось бы знать, за что невзгоды такие, за что кто-то свыше обрёк меня на несчастье…» — пролетело мимолётно в голове.       Осязание — ключевой метод ориентации в пространстве, когда все остальные четыре чувства не могут ничем помочь. Руками, — медленно, но верно —, Эдгар искал путь к двери. Рядом с дверью находился выключатель, который и помог бы наконец-то открыть глаза на произошедшее. Проделав огромный путь от одного угла к другому, нашлась и дверь. Рядом мягкие обои, слышен чёткий шорох пальцев о стены. Где-то рядом выключатель. Может быть, левее? Или выше. Ничего нет… возможно, справа? Ниже. Ещё ниже… нашёлся. Осталось лишь щёлкнуть. Но ничего не изменилось. Ещё раз. И ещё. И снова, и снова — темнота становилась лишь гуще.             Казалось, что её можно коснуться, что она является своеобразным ограждением. И её границы ставали всё ближе. Места становилось меньше. Узко. Мало свободного пространства. Словно чёрная, непроглядная коробка.       Тело вдруг полностью онемело — не выходило ни двинуться, ни вздохнуть. Замер, словно статуя, хоть и живая. «Вдруг кто-то стоит за мною, над душою, прямо дышит мне в спину и радуется оцепенению; вдруг наблюдает, чувствует мой страх, но молчит!», — мысли сводили с ума. Раз за разом крутились разнообразные красочные сценарии, что нагоняли ещё большую панику. Аллан осознавал, что страх и держит на месте — из-за него невозможно двинуться. Но уже поздно размышлять. Больно. Любой писк или, тем более, попытка закричать заставляют голосовые связки ныть. Огромная ладонь давит на шею, словно пытается душить. Противиться не вышло. Чётко чувствуется оттёк лица… кружится голова, перед глазами радужные точки. Смерть? Так быстро? И ведь никто не поможет, не услышит, не увидит последнего выражения лица перед смертью, кроме человека за спиной. Умереть такой нелепой и мучительной смертью глупо, а ведь на жизнь было столько планов и целей. Лишь бы знать, кто душит… но лица не видно, не слышно дышит ли вообще, улыбается ли или плачет — просто выполняет свою работу без лишних слов. Тело кажется таким тяжёлым. Голову вдруг наполнили спонтанные вопросы: «Будут ли помнить? Будут ли вспоминать? Вспомнят ли вовсе после смерти, вспомнят ли чьи это были заслуги? Не пошли ли старания даром, не напрасно ли они пошли?». Но голова неожиданно опустела. Мысли постепенно стали пропадать из головы. Нет сил. Хочется упасть и выдохнуть, наконец сделать хоть глоток свежего воздуха…но ведь милости такой уже не видать. Смерть уже совсем не за горами…       Как вдруг хватка на шее ослабла. Рывком Эдгар поднялся, хватаясь за край одеяла. Наконец мрачная гуща перед глазами исчезла — он в своей кровати, у себя дома и без всяких существ, которые хотят его убить. Глубокий вдох чередуется с коротким и резким выдохом. Сердце бешено стучит, будто после длительной пробежки. «Это всё был простой кошмар», — от этой мысли на душе становилось легче.       —Эй, ты чего? — послышался сонный, мягкий голосок со стороны. Изумлённый Ранпо только открыл глаза, покинув мир сноведений. Он выглядел вправду обеспокоенно, искренне волнуясь о любимом, несмотря на то, что только проснулся. Многозначительное молчание Эдгара заставило другого вздохнуть.       —Поговорим потом. Тебе нужно выспаться, — пробормотал Ранпо, убрав прилипшую прядь волос со лба Эда, которую тут же заправил её ему за ухо. Тот молча кивнул и лёг назад, умостившись рядом. В мягких, тёплых объятиях всё напряжение исчезало моментально. Кажется, именно с дорогим человеком сон безопаснее, комфортнее… и вера в то, что кошмары перестанут навещать собственную голову, горит ярче в глубине души.       Прежде чем закрыть глаза и окунуться обратно в сон, Аллан уткнулся лицом в волосы уже сопящему Ранпо, втягивал шлейф его шампуня и довольно вздыхал. В какой-то момент глаза упали на прикроватную тумбу. Лежит аккуратный лист бумаги, на котором врачебным, беглым почерком было написано: «Это был не сон». Тело содрогает в ужасе. Он снова застыл и полным тревоги взглядом смотрит на бумажку, надеясь, что это просто совпадение…

      Это и вправду совпадение, ведь так?..