half agony half hope

«Железо так прочно приросло к живому телу, что до сих пор никому не удалось извлечь его».

      У Майки не вытащишь и слова о прошлом. Похоже, ему не по чему тосковать. Он сказал одно-единственное, когда Датч оступился после свежих событий на пароме: «все в прошлом, босс». А значит не имеет значения.       Вчерашнее он вычеркивает, марает в новом, и это привлекательная черта — рваться вперед невзирая ни на что. Датч подсдал, когда принялся озираться, желая вернуть безбрежность подле любимых, что развелись с ним из-за одной ошибки. Да, роковой. Но не смертельной. Они смотрят на него иначе. Не так, как в прошлом.       (Самом лучшем, радостном прошлом, когда Датч был поистине счастлив, утягивая дорогого Хозею с сыновьями в объятья; прося Джона подобрать свои кости, чтобы малышке Тилли тоже хватило места в их куче-мале).       Об этом времени слишком много баек, чтобы Майка не слышал их, скрипя зубами. Весь лагерь живет призраком утерянной безмятежности.       Не то ревниво, не то завистливо.       Что у него не было такого? Что его не было с Датчем?       Плевать. Майка застал лучшее время, как бы Датч ни прибеднялся, что стар и потерял добрую часть запала.       «Моя мать задыхалась от пробитых ребер, а я сидел на полу и смотрел. Папаша забил ее. Мелкий я был, мой брат еще меньше. Только начал ходить», — Майка рассказывает небрежно, словно кровь творилась не с ним. Но руки мусолят подобранную ветку, ломают, как ломал отец кости родных и незнакомых людей. Он исподволь поднимает взгляд на Датча и видит… Сожаление.       Не гнусавую сердобольность, не придыхание сиплого ничтожества. Встревоженность Датча мерещится правильной. Никто ни до, ни после не сможет выразить это чувство настолько достойно. В самый бедственный миг Майка найдет помутнение Датча одним из самых ярких впечатлений. Будет питать сумерки его разума на славу желанию владеть и обладать.       Датч изводится так, словно знал дом Беллов и запечатлевал своими глазами, а теперь носит на обратной стороне души, оплакивая ужас свершившегося. Отчего-то залегшее меж бровей напряжение не отвращает. Майка хочет рассматривать его. Понимать. Узнавать, как выглядел сам много-много лет назад, будучи нежным ребенком. Как мог выглядеть, если бы признавал эмоцию частью силы.       «Спасибо, что доверился мне, сынок. Я буду хранить твою историю как свою. Она не выйдет за пределы нашего разговора».       Датч не спрашивает, слышал ли кто еще об этом. Даже если таковые есть, то едва ли здравствуют. Он сам лишь недавно признался Хозее и Артуру, что его мать, ненавистная и любимая, скупо посмеялась над ним из земли Блэкуотера в тот роковой день. Хозея не ожидал, что Датчу известно, где она похоронена — настолько редко они поминали ее в беседах. Настолько редко он сам вспоминал, что у него была мать.       Плохому еще не удавалось надолго пристать к банде. Теперь же оно загоняет не только ван дер Линде, но и всех остальных. Семья не желает подарить единственное, от чего Датч зависим: веру. На него полагаются по привычке, по наитию, слепо и неуверенно, только отягощая возложенной надеждой. Фальшивой. У них нет другого выбора. Вести за собой обреченных и запуганных больно: при каждом шаге кости в ногах отдают звенящей мукой.       Майка, наоборот, никогда не причитает в духе «старина Датч спасал нас сто раз, спасет и в сто первый». Ему не нужно спасение. Это он спас Датча тогда, в баре.       Все, что остается Датчу — обещать и просить у своих людей немного времени. Вытряхивать из Роудса побольше ненависти, которую можно использовать против его же законов. Сидеть глубокой ночью напротив чересчур нервного и честного Майки Белла.       «Ты можешь говорить мне не только то, что я хочу услышать, Майка. Не утруждайся».       Тот усмехается, склизко извиваясь:        «И не напрягался, Датч».       Майка воюет против всего, против себя — в том числе. Никто ему не мил, не по духу, но Датч видит всего лишь одиночество и отверженность. Настолько стойкое недоверие, что любой шорох принимается Беллом как нападение. Подход Датча трескуче-теплый, обволакивающий и терпеливый. Майка, в сущности, дурной мальчик, намеренно злой и нелюдимый. Такой же кусачий, как Джон. Руки Датча памятуют каждый оскал пригретого волчонка, так что Майка при лагере кажется тем еще паинькой. Милостью на духовный струп.       Приятно видеть, как откровенность и работа сердца пожинают свои плоды. Это целый подвиг — заставить Майку заткнуть поток словесного дерьма и принять, наконец, ласковость слов.       Но первым… первым поддался Датч. Не сдался и не капитулировал — благосклонно склонил голову. Так зародилась дружба.

***

      «Я ищу. Я делаю из себя человека».

      После Блэкуотера он оглядывался по сторонам, что-то искал и силился поднять со дна памяти утерянное. Разругавшись с Джоном, Датч приказал молчать о трагедии перед Хозеей и Артуром. Безумство делилось напополам с Майкой от боевого взвода до спущенного курка. Агония все еще запечатлена на руках запахом пороха, разложения и повязаности двух убийц.       В голове стоит надсадная мольба Майки кончить с девушкой, что кличет законников сбежаться на ограбление. Страх, первобытный и всеохватывающий, подверженность суете и исступлению серых глаз…       Он не думал. Он направил револьвер прямо ко лбу обреченной без всякого самоотчета. Самоотчет — процветание личности. Импульс — пещерный зов. Каменное эхо приняло форму испуга. Закона выживания. Убогого и уродливого, как сам Датч, что впервые испытал тошноту от собственных деяний.       Потому что так возжелал Майка Белл.       — Босс, ты как? — Майка подступил к нему чуть ли не тенью. В спутанных волосах виднелся след вчерашнего дня, ставшего для них судным. Они прилипли к впалым щекам Майки, напитались потом и погоней.       — Все в порядке…       Портовый город за пару милей от них носит траур и рядится в чрезвычайное положение.       Официальные дороги перекрыты. Уходить можно лишь по заросшему стланнику и нетронутому массиву природы, стачивая лошадиные копыта и терпение.       — Да, я в порядке… — для уверенности вторит он.       Обоз, повозка, шатер, спальные мешки — все поддето дымкой, каким-то туманом.       Муть превращает окружение в декорации из картона.       Датч покачивается из стороны в сторону, как если бы земля уходила из-под ног.       В нем хватает стойкости, чтобы выступить против сумеречных образов. Но побег, на который Датч обрек всех, пугает. Погода страшно портится, а к горам Гриззли — сатанеет. Позже она взбодрит уныние Датча куражом, но пока он меркло и неприкаянно прячется по границам привала. Скоро вставать и собираться в путь, чтобы скрыться от преследователей в горах.       — Я тебя никогда таким не находил. Ох, ну, — Майка воровато никнет ближе, сгибая спину, — я не умею упрашивать, но стоять могу хоть до посинения.       Датч не желает видеть, как Майка ищет прореху в его стати. Уверенность в себе болезненно пульсирует, и со стороны видно, как она трепыхается сбитым ориентиром. Почти раздражает. Он уныло закуривает, будто не слыша «угрозы». Но потом передумывает. Никто, кроме Белла, не знает, как отрекошетил выстрел в Блэкуотере.       Датч убил в тот день не только ту женщину. Он убил себя. И молчать об этом сродни гниению с широко открытыми глазами.       — Ты заметил, как смотрит на меня Джон? — не выдерживает он.       — Э-э… Как сопляк, который никогда не отвечал за свою жизнь?       Датч хмурится, но Майка знает, когда можно настоять и перебить неполноту мысли.       — Ты тащишь его не один десяток лет. Спасаешь, обхаживаешь, а он воротит носом. Обрюхатил девку, что души в нем не чает, и сбежал. Пообещал быть с тобой — и сбежал. Видел, как тебе тяжело было в Блэкуотере… и отказался от тебя.       Еще не сбежал.       «Сбежит», — настроил себя Майка.       Джон холодит взглядом, распинает и судит, хотя прав на то ему не выдавали. Он применяет особую близость, отрекаясь от отца с юношеской прытью и дерзостью. До одурения горько, что принесенные жертвы понимаются как чрезмерные.       У Джона все еще ноет раненая рука. У Датча ноет совесть.       — Сопляк он, говорю же. Ему не понять, чем ты каждый раз жертвуешь ради банды. Если не ты, то мы бы все там полегли. Серьезно, — не умолкает Майка.       Вся суть желала услышать это. Непонятное вдохновение поднялось в груди, подарив упоительную легкость. Хотелось дышать и, самое главное, быть. Носить свое имя. Как же оно красиво порой.       Датч думает обо всем, что сейчас выдает Майка.       — Уж прости, но любишь же ты церемониться с жалкими заморышами.       — Следи за языком.       — Ты просишь быть честным — я исполняю, ты направляешь — я иду, — Майка усмехается, трясет блондинистой головой и разводит руками в сторону, словно проповедник.       

***

«Тебе больно? Это я лишь со зла».

      Снег срывается с неба и валит, топя лошадиные ноги на трудном пути. Бэйлок фырчит, пар валит из мясистых ноздрей. Майка наматывает на пястья поводья, чтобы черно-белая морда дернулась и развернулась назад.       — Задолбал ты меня, Марстон, — сплевывает он, накопив яда. Слюна чудесным образом не замерзает в полете.       Близ Колтера ветер срывается на рев. Джон не берется восставать, хмурясь и даже не думая тормозить свою лошадь.       Им нужно отыскать место для лагеря, пока снегопад не превратился в метель. Джон отдан приказу Датча, и в нем нет места бешеным приставаниям полоумного Белла. Он слишком устал, чтобы драться в набирающую ярость метель, тем более словами. Так и было бы, если не прегражденный путь. Бок лошади Майки почти зажал ногу, и от жгучей неприязни захотелось вдарить по ее брюху. Джон стерпел.       — Ноешь и ноешь. Думаешь, не видел твоей рожи, когда послали со мной? — скрипучий голос Майки удивительно силен в хлестании ветра. — Знаешь что… Проваливай.       — Что ты несешь? — глухо спрашивает Джон.       — О-о, глянь-ка, как глаза вылупил! Хочешь сбежать по старой привычке? Самое время! Без тебя нам всем будет лучше.       Джон не понял, холод это колет в рёбрах или что похуже.       — Датчу будет лучше. Он спит и видит, когда это случится!       Майка закружился на месте хищническим намерением, а затем, не ожидая ответа, погнал Бейлока дальше. Необъятное пространство поглощало его выкрик:       — Ты трус, Джон! У тебя повадки предателя! Уж я-то таких знаю! Мы знаем!       В гневе кажется, сумасшедше и сумасбродно, что Датч определил его в пару Майке, чтобы отвергнуть. Руками стрелка выпустить дружеский огонь, отпугнув раз и навсегда от своего общества. Датч сложный, непонятный, странный, и он мог удумать что-то подобное — философия намеков и лжи… Он убил невинную девушку, так чего стоит смерть сыновьего доверия?       Все ради выживания, так? Балласт. Груз. Джон всегда им был. Все это — под счастливые оскалы выродка Белла. Не зря, не зря там, где слегка надломлено, примечается сальная дерзость самозванца семьи. Он везде, где нужно доломать.       — Вы оба — сраные безумцы! — до боли в горле бросает Джон.       Марстон не знает, услышал ли его Майка: снежная пыль липнет к горящим щекам и склеивает ресницы. Не понять, сугроб ли маячит вдалеке или белая шляпа удаляющегося всадника.

***

«Я заметил кровь на твоей обуви, хотя я вежливо не спрашивал об этом. Как ни странно, я заметил нечто на твоих руках».

      Пьет Датч изредка, немного и с трудом выпадая из сознательности. Крупность его тела едва подвержена хмелю. Но порой — находит, и хочется заплутать еще больше, полностью, во весь рост.       Облегчение не приходит на порог ума, зато вместо него врывается надрывная скорбь. По лихой жизни, по мечте, по… самому себе.       Датчу быстро приелось пиво, и он взялся за виски. Хватило одного шота, чтобы окончательно охладеть к унылому времяпровождению. У него никогда не получалось напиваться, уходя в мордобой и разгул; пыталось не раз, но внутреннее самовластие постоянно брало над ним вверх. Так же, как при угрозе бездумного зверства. Из разряда того, что совершено в Блэкуотере.       Это не то, как бы он хотел войти в историю штатов. В судьбы любимых людей. Понимать себя благодарным спасателем сложнее. Оставаться прежним — сложнее. Говорить старые речи с новым грехом на душе вязко.       — Иногда я думаю обо всем и… — вздох прерывает без того медленную речь. — Я так старался… Я пытался… Я боролся… Чтобы все прошло хорошо.       Он сгибает спину и будто тянется к земле. В личной палатке можно.       Хозея едва прячет ответное сожаление. Поджав губы, он отходит от служившего опорой ящика. Все больше скорбей припрятано им, все больше товарищей укладываются в могилу памяти. Датч способен пережить все и вся, но именно с ним творится долгая, мучительная смерть, которую не знаешь, как облегчить. Хозея чувствует агонию предконца как такой же обреченный на забвение.       — Нам нужно забыть про блэкуотерские деньги. Мы не должны за ними возвращаться. Они не стоили того, что ты сделал.       — В них наше спасение.       — Или окончательная гибель, — Хозея удивляется, что Датч не злится и не говорит на вроде: «все равно! Награбим, вырвем ещё! Столько, сколько нужно для нашей свободы!». Даже не причитает: «ты видишь только плохое и не пытаешься быть сильным, когда я так в этом нуждаюсь».       — Ты был против идти дальше на Восток.       — Я все еще против. Как против того, чтобы идти на Восток, так и идти за деньгами. Наша затея с купчей на землю… Она была в наших руках.       Но Майка уговорил Датча сорваться на паром и схватить легкое золото. Возделывать земли и строить дом нужно на что-то, — убеждал Белл. Законную жизнь нельзя начинать с нищеты, иначе все повернется вспять — грабежи, долги, выбивание долгов, расплата и клеймо на лбу… И Датч поразительно быстро согласился.       Еще одно дело. Последнее. Запоминающееся. О нем скажут в газетах.       О нем говорят в газетах как о страшной бойне. Хозея не может читать.       Мэттьюз садится рядом на тонкий матрас. Он смотрит на свои руки, ежась от одного упоминания проклятой наживы.       Между их плечами — целая бездна.       — …Я просто старый преступник. Чего ты ещё от меня ждал? Я не умею ничего, кроме… убийств, — Датч трет костяшки пальцев, будто в жажде смыть невидимую кровь.       Даже под притупившим чувства алкоголем понятно, как трудно мириться со своей слабостью.       — Вокруг тебя люди, которым ты однажды подарил второй шанс.       Изредка, без свидетелей, давящей неловкости и вины перед друг другом, Хозея говорит как есть.       — Однажды я увидел в тебе то, чего не хватало мне, — продолжил Мэттьюз, — и в моей жизни появился смысл. Она стала правильной. Насколько вообще наша греховная жизнь поддается правильному. Просто… Ты устал, я устал… Тем не менее, смысл тот же. Я все еще вижу перед собой человека, который отдает другим гораздо больше, чем забирает.       Хозея верит, что знает Датча разным, но настоящим, со всеми неровностями и сколами. Однако резня в Блэкуотере — пропасть, что захватывает дух и кружит голову. После нее тяжело прийти в себя в том числе и свидетелям. Молчаливым потворщикам.       Хозея, проникая в красноречивый надлом Датча, распознает в нем прошлые года. И обманывается. Хочет обманываться. Знает, что упускает беду, но хочет упускать и потому — упускает.       Вдруг в Датче обнаружилась утраченная энергия. Он резко, как принимался за любое дело, потянулся к рукам Хозеи. Поднял их, сжав бережно, но принуждающе, нежно, но пылко, и приложил к выпирающей скуле.       — Ты не бросишь меня? Не бросай меня. Не смей! Ты никогда, ни в коем случае…             Бормотание — настоящая оторопь. Большое и власть имущее нездоровье чуть ли не забирается на Хозею, словно тот вот-вот исчезнет. Датч держит тонкие руки, убеждая себя, что старому другу некуда деться, что люди не просачиваются сквозь пальцы. Даже такие хрупкие, истонченные возрастом и солнечным затмением.       Хозея снимает шляпу с черной макушки Датча, подставляя кольцо кудрей под настольный свет. Смоляной перелив, словно вороново крыло.       Губами он жалеет Датча, примиряюще целуя в темя. Как если бы касание смогло уберечь от тревог, вернуть неугасимую страсть до трудностей и преград.       — Я всегда с тобой. До конца.       — Конца нет. Только дорога вперёд, 'Зея. Запомни уже.       Хозее нравятся шляпы. Он прячет за ними истину не первый год.

***

«И изможденное убийство… к своей цели движется как призрак».

      Ни для кого не в новь, что Майка Белл держится стола у палатки Датча. Он всегда под рукой, в нужный и ненужный момент поспевающий к печали и радости босса. В лагере всегда есть дела, но точить нож и греть уши важнее, чем рубить дрова и таскать воду. Издевки держат остальных в бодрости, а Майка, закончив их плодить, держит нос по ветру.       Джон не разговаривает с Датчем уже с месяц. Теперь чего-то подошёл, зазвучал хриплым, как будто ему вырвали связки, голосом.       Майка откидывается на спинку стула, к закулисьям отцовства.       — Держи Белла при себе, ладно? Не шли его ко мне, а то я с ним, серьезно, порешу.       — Мальчик мой, волки зажевали остаток твоего мозга? О чем речь?       Как Майке сказал Билл, Джон терпеть не может это «мальчик мой». «Он че думает я ясельник какой-то? Собака его? Пусть засунет это соплежуйство в жопу Майке». Но потом Джон трезвеет и как-то больше избегает, чем щетинится и грубит.       И снова уходит, не став ничего доказывать. Это на руку: Марстон встает на дыбы, но никогда не дожимает. Что и требовалось доказать. Отли-ично.       Майка приторно корчит оскал себе под нос, встает и намеревается промыть нож от серебряной крошки, оставшуюся после точки.       Шаг. Стояние. Моргает и смотрит уже не на ширь лагеря, а на Мэттьюза.       Старик подошел к нему, уперев ладони в бока, но довольно быстро сменил позу на слегка сжатые по швам кулаки.       — Полегче, старина, несешься, как на заклание, — Белл делано вертит в руке толстый клинок охотника, играясь широкой рукоятью и блестя лезвием.       — Что произошло в Блэкуотере? — Хозею не интересуют паясничества.       — Выживание, — он откровенно смакует это слово. Оно отлипает от нёба, продолжая растекаться по рту сладчайшим откровением.       — Меня волнуют обстоятельства.       Хозея способен на жгучее высокомерие. Неприступное, отталкивающее холодом, что трещит только в Гималаях и, как оказывается, в его голосе. Он ведёт себя так, будто Майка — грязь на сапогах. Приставучая, едкая, разъедающая и вот-вот готовая засохнуть несмываемым наростом. Майке кажется это смешным.       — Ну-у, спроси у Датча.       Он говорит так, покуда знает: Хозея спрашивал.       И не нашел ответа. Майка дразнит, повторяя:       — Выживание, старик.

Выживание. Оно.