долгий путь домой

Сны, в которых легко потеряться. Эндрю не спит. Уверен, что сейчас — точно нет. В глазах искры. Чернота ослепляет. Но нет, он не спит. Каждый раз Эндрю видит смутный силуэт. Вот его огонь мелькает между изгибов штор. Прячется под кровать, ускользает под половицы. Огонь бродит в его комнате, словно в своём собственном доме. Эндрю поймает его, обязательно. Потому что Миньярд уверен в одном: несмотря на лекарства, свою не трезвость и постоянный зуд тумана в голове, он точно помнит этот шлейф огня, который преследует его день за днем, каждую ночь. Когда Миньярд сидит спиной к двери, он ощущает его дыхание рядом. Слышит, как бьется сердце. В воспоминаниях звоном колоколов звучит его смех. Если закрыть глаза — можно представить его дьявольскую улыбку. — Эндрю, как он мог бы выглядеть? Снова этот дурацкий вопрос от Би. Доктор делала всё возможное, чтобы разобраться в иллюзиях Эндрю. Или делала вид, что пыталась помочь… Миньярд до кончиков пальцев уверен, что помнит его. А ещё он помнит, как вся команда принимала этот огонь, внимала языкам пламени. Видела, слышала, разговаривала с ним. Эндрю помнит, как в последний матч с Воронами он защищал этот огонь. Как стукнул клюшкой Рико, как его пламя сорвалось с места, чтобы отомстить. Почему никто не помнит? Что произошло? — Он рыжий, яркий, до ужаса белые зубы и дьявольская ухмылка. Постоянно говорил, что она напоминает ему отца. Немного выше меня… — Эндрю, ты помнишь его голос? О, да. Эндрю ничего не забывает. — Вы делаете из меня дебила? — сквозь истеричный смех процедил Миньярд, — я помню как он смеялся, как выл и скулил по ночам от страха. Я помню все, и вы знаете, что я всегда запоминаю каждую деталь. В комнате будто на одно место пусто. Миньярд четко помнил, что не мог потерять из виду ещё одну кровать. Но вот теперь её нет. Никогда не было. Потому что огонь спал с ним, под его одеялом. Это была…симпатия? То, что обычные люди называют любовью, но никак не Эндрю. Он не знает такого слова. Предпочёл бы никогда не знать. Огонь был весь в своих же ожогах. Его шепот искрился болью прошлого, в его руках укрылась вселенная ужаса прошедших лет. Ужасного детства. Террора, который он вынужден был пережить в бегах. Эндрю его понимал. Теперь никто не понимал Эндрю. — О ком ты, блять, говоришь? — клюшка Кевина с психом стукнулась о пол корта, — Сколько можно, твою ж мать? — Вы оба наркоманы. Такие же задроты экси, как состав Воронов. Только и говорите, что о нем. — Почему, блять, ты говоришь об этом так, как будто он стоит вместе с нами? Огонь вспрахнул своим шлейфом где-то рядом. Где-то совсем у края глаза. Потому что Эндрю резко обернулся, но не смог уловить взглядом эту заветную искру. Мечту, которая ускользала золотистым песком сквозь перчатки голкипера. Алкоголь разливался огнем в его горле, а его огонь полыхал рядом. В сочетании виски он казался еще ярче, еще ближе, жгучее, сильнее. У огня вырисовывалась улыбка, но оставались такие же ледяные и усталые глаза. — Что ты на меня так смотришь? — Хочу и смотрю, — шипело сознание. — Прекрати. Тебя не существует. В пьяном бреду привидится многое. Эндрю видел яркие кольца волос на лбу, дурацкую россыпь веснушек и любовь в каждой усмешке. Звонкость голоса его воображения плавила грудь. — Ебанная галлюцинация. — Я не галлюцинация. Огонь сел рядом. Казалось, в голубых глазах плещется игривость, азарт. Эндрю хотелось прихлопнуть это пламя одной рукой, но вместо этого он берет очередную стопку с подноса. Это пламя одето в чёрные брюки и огромное худи, явно на три размера больше. Однако ему шло. Подлецу, мать вашу, всё к лицу. Блять, да огню пошло бы что угодно. — Ты несбыточная мечта. Поцелуи огня мягкие, обжигающие. Если бы у Эндрю спросили, как это — целовать иллюзию, он бы вылил собеседнику виски на лицо. Потому что его щеки горели, язык окутал дым, а каждая клеточка тела плавилась от вздохов и поскуливания. Эндрю желал всем телом отдать себя этому туману, воображению, пускай даже своей болезни, которая разъедала его мозг и организм. Огонь ласкал его, как никто раньше. Это было похоже на жар от лихорадки. Это было похоже на нечто божественное. Однако часы шли. Шли месяцы, и пламя в груди говорило: не отпускай. Эндрю обходил весь корт ночью в надежде увидеть огонь, и его шлейф стелился в раздевалке, на трибунах и…в какой-то момент на двери склада. Эндрю знал, какой ключ принадлежит этой двери. Эндрю знал, что, открыв, на него посыпется смрад и пыль прошедших матчей, в которых лисы с недавних пор перестали уходить с позором. И Эндрю знает, что хочет найти на этом складе-кладбище воспоминаний. Доказательства. Улики. Оранжевую клюшку с двузначным номером и фамилией, которая резала глаза. Когда тяжесть легла в его руки, он вцепился в лакированную поверхность, принимаясь шлифовать эти буквы глазами. — Джостен… Нил Джостен. Это пламя готово было разорвать его изнутри. Он вспомнил, как оно жгло руки и губы в его воспоминаниях. Эндрю помнил, как дверь шкафчика нападающего была переполнена кровью, как пришлось менять форму и нашивку. Эндрю помнил еще кое-что. Натаниэль. Веснински. Имя, которое было настоящим, но принадлежало навсегда тому, кого не существовало. Ни один документ не мог подтвердить это. Ни один человек. Натаниэля никогда никто и не знал. Кроме его отца, много лет назад. Веснински похоронен в Балтиморе, числится убитым своим же папаней и никогда в жизни больше не появится на радарах и на экранах. Натаниэля Веснински нет. Не было и нет. В отличие от Нила Джостена, клюшка и вещи которого лежали в руках у Эндрю, и голкипер утопал в запахах, смраде пыли, пытаясь вспомнить все, что когда либо забыл. Эндрю держал доказательства плохой работы Би и своей трезвости. В той или иной мере он мог назвать себя трезвым. Запах ванили, хвои и свежести, голос, шрамы от утюга на лопатке, истерзанные руки и ноги. Голубые, леденящие душу глаза. Мечта. Иллюзия. Его болезнь. О, нет. Нил, который оставил свой телефон, когда его похитили. Нил, который выступал всегда гребанным мучеником. Глупый, глупый…кролик. — Так где же ты? Ответом стала тишина и упавшая на голову папка со списком кандидатов в сборную. Эндрю выругался, принимаясь листать страницы. Вот — карие глаза и обманчивый русый цвет волос. Невинность и страх. Нил Джостен, которому верят все, но не Эндрю.

***

— Где он?! Вещи Нила с грохотом падают на пол из сумки Миньярда. Дом Ваймака пуст, тих, полон ожиданий и треснувших надежд Эндрю. Тренер с удивлением глядит на клюшку и джерси Джостена. Нашивка с номером и сумка с именем блестит, режет глаза своей рыжей правдой. Нил, будучи здесь, готов был бы разворошить всю комнату. — Эндрю, прошло два года, ты не должен был вспоминать. — Какая жалость, пойду поплачу. Слова тренера попадали в свежие шрамы под повязками. Каждый звук резал Эндрю хлеще любых ножей. — Пруст был подкуплен. Задача Рико была заставить тебя забыть все, но, похоже, ты оказался крепким орешком даже для такой терапии. — Откуда вы узнали? — Би узнала по анализам крови после твоего возвращения. Эндрю вновь полоснули ножом. И снова. Ведь да, Эндрю предполагал, а затем уже сам узнал о том, что ебанный Пруст был куплен. Что все ужасы, осевшие в его памяти, заставили его вернутся к лекарствам. И пускай суд снял их, Эндрю предпочел оставаться в небытие ибо… Без них не было огня. Его пламя испарилось, будто его и не было. Таблетки искажали его. Делали недоступным, опасным, пугающим для всех. Но не для пламени. Пламя было всегда рядом. Ближе, чем кто либо. Пускай Миньярд пробыл в клинике слишком долго. Настолько долго, что он пропустил начало сезона, нового семестра. Рождество, пасху. Его не было так долго, что он пропустил выпуск старших курсов. Потерял счет новому составу команды, едва не упустив Кевина. Едва не убил его, потому что не знал, где Нил. А Кевин…ничего не говорил. Боялся, прятался и уходил. Потому что Кевину больно, не меньше, чем Эндрю. Кевину страшно от правды, от своего бессилия и одиночества. Потому что Кевин не может по-другому. Даже избавиться от двойки с лица не хватало сил, что уж говорить про Нила Джостена. Однако Кевин быстрее смирился, отпустил эту веру в то, что Нил вернется из гнезда после рождества. — Вороны забрали его. Я знал, что он не вернется снова. — Блядство. Эндрю хлопнул дверью и…тут же упал за порогом. Без сил и всяких надежд. В голове кружился один вопрос: — Жив ли ты? Обманом пропитались стены Пальметто. Боль разрасталась в груди наравне с тем, как тухло его пламя. Лекарства возвращали огненный шлейф, но Эндрю закрывал глаза. Не хотел смотреть на боль в живом…или искусственном ее воплощении. Часы отстукивали каждую секунду, пока однажды пламя не обожгло его ночью, заставив подскочить и понять, что в какой-то момент будет поздно. И Эндрю понимал, что рассыпается. Что так быть больше не может. Потому что клюшка и джерси — не его больной мозг, не его фантазии и галлюцинации. Все так понадеялись забыть, все так смирились, что Нил…исчез? Нет, умер. — Да вы просто его похоронили заживо! — рявкнул Эндрю в кабинете Добсон. — Мы надеялись облегчить потерю. — Знаете, что я больше всего ненавижу? Ложь, доктор. А вы все на пару вешали мне какую-то лапшу на уши, смекаете? Эндрю знал, что потребуется. Знал, чего хочет прямо сейчас. Потому что Кевин в глубине души хотел того же. Сильно, настолько, насколько мог представить и желать. Только Кевин мог представить эти темные коридоры гнезда. Потому что годы, проведенные в стенах Эвермора научили его ориентироваться с закрытыми глазами. Страх, сковавший и связавший руки Дэю, стоило им приехать к стенам замка, развязал Эндрю. Миньярд знал, что если заручиться поддержкой органов, вход в гнездо им будет обеспечен. Этот шаг он придумал сразу же, как только Кевин дал свое согласие на этот внезапный визит. Сражаться вдвоем с мафией — безумство. Ведь должно же это когда-то кончится? Ведь шрамы на руке Кевина, свидетельства Ваймака и остальной команды говорили сами за себя. Ведь результаты анализов крови Эндрю, рецепты лекарств и прочего могли способствовать работе ФБР. Потому что это была правда. А правда Эндрю была спрятана там, где никто не будет её искать. В подвале, где когда-то отбывал наказание каждый ворон. В заточении, которое стало бы кошмаром для любого, сидело его пламя. Ждало спасения, едва дыша. Безмолвное, тихое пламя. Почти угасшее, если бы не слабый стук пульса. Стук надежды на лучшее, который Эндрю так ненавидел. — Глупый, глупый кролик. Нил выглядел…ужасно? Исхудавший, со своим натуральным цветом волос и уродливой цифрой на щеке, исполосаной новой резьбой шрамов. Отвратительное зрелище, которое Эндрю предпочтет не вспоминать с момента выхода из гнезда. С момента, как пальцы Нила слабо обхватили его руку, будто спрашивая желанного согласия. — Да. И Нил вцепился в черные повязки, в ладонь, в пальцы Эндрю. Едва оживший разум просил только одного: Эндрю, Эндрю, Эндрю. Он нашел его. Нил оказался живым, не галлюцинацией и не обманом. Не фантазией и не сказкой. Не искажением воспоминаний и не проекцией его больного мозга. Огрубевшая и почерневшая от крови кожа плавилась от прикосновений. Миньярд молился, чтобы это оказалось не сном. — Куда мы едем? — Домой, Нил, — с ужасом и надеждой в глазах шептал Эндрю, — теперь только домой.