Истинное счастье

Велик и прекрасен эльфийский народ: долог их век, спокойна их жизнь. Они живут в горах, в лесах и на равнинах своими кланами и семьями. Сведущие в искусствах, посвящают они им всё своё время. Их танцы — сплошные обряды шаманские; украшения, изготовленные их мастерами, годятся все до единого в пользование самым высокопоставленным особам, а легенды их и сказания завлекают слушателя с первого слова. Но чем они воистину могут гордиться, так это своими песнями, чудесными эльфийскими мелодиями, один лишь далекий отзвук которых начисто лишает слушателя любой способности к самостоятельной воле. Эльфы прекрасны даже в своём несовершенстве, даже самый некрасивый эльф являет собой своеобразный эстетический эталон. Прекрасны не столько их тела, сколько лица, озарённые светлым чувством вечной юности, которая ждёт в конце пути каждого из них. Потому красота у них не в моде, ведь прекрасен дух. Совсем другое дело — это таланты. Каждый эльф по-своему талантлив, они удивительны и неповторимы, и счета нет дарованиям их. «Кто одарён, тот и счастлив», — говорят старейшины, и не врут, именно талант приносит эльфу истинное счастье. Но как бы много талантов не могло бы проявиться у юного эльфенка, особенно всегда ценились музыкальные данные. Тот, чьими устами говорила сама Природа, и был самым значимым для своей деревни. О, эльфийские голоса! Слушать вас — не наслушаешься. Ваши певцы и барды, неизменно дружные со сказителями и поэтами-музыкантами: они забирают душу у того, кто услышал их мелодию, и отдают лишь с условием, что те будут слушать их вечно. Но разве можно отказать этому голосу истинного воплощения ангела на земле? Нет, я устою перед чарами злых колдунов, перед дарами фей, но без песен прекрасных эльфов моя жизнь лишена и души, и смысла…

***

Вивьен знала, что была особенной. Ей об этом твердили все, кто её хотя бы частично знал. — Ты забираешь мою старческую боль своими чудесными песнями, — ласкала эльфийку старая прабабушка, которой давно перевалило за шестую сотню лет и жизнь которой становилась всё более и более похожей на изощрённую пытку. — Я не вижу без твоих мелодий, — шептала ей слепая старшая сестра. — У тебя великое будущее! — восхищался каждый прихожий в их дом эльф. «Я их покорю, — соглашалась Вивьен, становясь вечерком у зеркала и расчесывая свои длинные чёрные кудри дорогим коралловым гребнем, что был подарен ей одной русалкой, когда она пела, сидя на берегу. — Я буду петь, а они будут падать ниц, — кивала своему отражению девочка слишком гордая для своих небольших лет. — Я буду великой». Её хвалили, и с каждой похвалой она чувствовала себя всё более и более уверенной, она впитывала в себя каждое слово. К пятнадцати Вивьен овладела игрой на лютне: теперь она не просто пела, она могла аккомпанировать себе, доставляя слушателям ещё больше радости, давая ещё больше поводов одаривать её похвалами и благодарностями. Но, когда Вивьен исполнилось двадцать, в жизни её произошли большие перемены. Таланту, на самом деле, всё равно на пол и на возраст подопечного — он либо есть, либо его нет. Но если таланты статных красавцев юнош отдавались всецело и полностью благодарной публике, то женщине волей неволей приходилось ограничиваться собственным домом и кругом близких людей у семейного очага. В некотором смысле Вивьен была уникумом. Как завидовали ей остальные эльфийки, когда черноволосая красавица выходила на площадь и, не боясь наказания отца или же жениха, заводила одну из своих чудесных песенок. Она была свободна и воистину счастлива, ведь, по правде говоря, кроме песен для счастья ей ничего более и не было нужно. — Ви, — ещё в самые её юные годы заговорила с ней мать на важную тему. — Не выходи замуж, птичка. — Мам? — Вивьен было тогда лишь семь, и она не понимала, почему мать так беспокоится. — Я выйду лишь тогда, когда буду готова, помнишь? Женщина лишь покачала головой. Ирма, ее мать, была не местной — Кларенс, отец Вивьен и ее брата с сестрой, забрал Ирму из гор. Говаривали, что горные эльфы особенно хорошо танцуют и действительно способны в танце своем говорить с богами (совсем как Ви, когда она пела!), а Ирма, дочь Леля, была лучшей из лучших. — Но ведь ты вышла! — обиженно топнула ногой девочка. — А я хочу быть, как ты! — Но я не хочу, чтобы моя дочь была несчастна, — возразила мать. — Но разве ты несчастна? — продолжала отпираться девчушка. Эльфийка лишь снова вздохнула: — Я могла танцевать… — Но разве встретив папу, ты не поняла, что он тот самый единственный, что ты готова положить свою жизнь на алтарь вашей любви? Не ради этого ты с ним ушла? — непонимающе воззрилась на мать Вивьен. — Не все так просто, моя дорогая… — Ирма слегка нахмурилась. — В конце-концов, не каждый брак и по любви заключается… — Ты не любишь папу? — полушёпотом вопросила девочка, на что мать лишь рассмеялась, вновь становясь прежней собой. Растрепав чёрные локоны дочери, она поцеловала малютку в чёрную вихрастую макушку. — Глупая, мы с Кларенсом живём вместе уже тридцать лет как, и ещё вдесятеро больше вместе проживем. У меня есть ты, — голос женщины проявлял ту мягкость, какая свойственна лишь матерям, — Санна, — продолжала перечислять женщина, — и крошка Марк, конечно! Мне ли сетовать на несчастную судьбу, когда у меня всё так хорошо? Но у Ирмы не было ничего хорошо, правда узнала о том Вивьен уже намного, намного позже. Сейчас же эльфийке было двадцать. Она хотела замуж. Ибо стали хвалить её совсем иначе: — С таким голосом любой эльф рад будет в жёны её взять! — С её талантом да колыбельную дитяте спеть! Они всё ещё хвалили Вивьен и её чудный голосок, но не видела молодка, что закат звёзды её приближается. Тогда-то она и встретила Лютика. *** Лютик был бедным бардом с ужасно поставленным голосом, и он был… не совсем эльфом: мать его была из лесов, а отец же был смертным человеком. Невзирая на свои бедные творческие данные, Лютик всё же пел, и истории-баллады, рассказанные им в самом деле впечатывались навеки в память его многочисленной публики… как и бесспорное множество фальшивых нот, что вылетали из его милого алого ротика. — Ему не стоит петь, — поделилась однажды Вивьен с сестрой. Санна в ответ только рассмеялась: — Он станет твоим мужем, птичка Ви, — пояснила слепая причину своего веселья. Слепых уважали. В деревне зачастую говорили, что не видят они солнца да зато — прозрели там, где остальным незримо. Порой и правда среди незрячих находились пророки, но Ви предпочитала не верить слухам. Да и с чего бы ей выходить за этого певца недоделанного, который и спеть-то чисто не в состоянии? Несмотря на то, что пел Лютик в самом деле отвратительно, Вивьен всё равно неизменно посещала его выступления. «Учусь, как не надо петь», — поясняла она своим родным странности своего отношения к разнесчастному барду. На самом деле же ей понравились, она буквально влюбилась, в баллады, которые никогда не повторялись у Лютика. «Что за чудной мир за горами и за морем лежит! — восхищенно думала она. — Неужели в самом деле есть где-то земли мудрого Дракона, что был человеком, но мудростью своей величие своё обрёл? И есть действительно за горами люди в рыцарских доспехах, что лихо и доблестно защищают свои обширные земли? Должно быть, Лютик очень умён, раз знает всё это». Да. К таким выводам пришла в итоге Вивьен, а после же предложила юноше выступать вместе. Теперь Лютик играл на своей старенькой кельтской арфе и рассказывал свои легенды, Вивьен же пела ему в лад, перебирая аккорды на милой её сердцу лютне. — Ты будешь моей? — спросил однажды Лютик. — Да, — ответила она, своими руками забивая последние гвозди в крышку своего гроба. Гостей на свадьбе не было. Они тихо обвенчались в церкви, и Ви просто поставила семью перед фактом: всё, мол, теперь я замужем и жить буду с мужем. Лютик тяготился жизнью эльфов, и, скрепя сердце, молодая жена его кивнула и, решив всё в мыслях своих, объявила мужу, что теперь они уйдут к людям. И они ушли к людям. *** В любви всегда есть жертва, принесённая объекту своей любви. Сама того не ведая, Ви в точности повторяла материнскую судьбу. Ирма была некогда весёлой и яркой танцовщицей, молодые эльфы склоняли головы пред её талантами, а юная красавица лишь пуще прежнего начинала кружиться в своём безумном танце, прицокивая языком своим, острым на колкости, притоптывая ножкой своей белой да пальцами прищелкивая, что человеческая цыганка — кастаньетами. Горных эльфов хотели истребить. Войско достославного Кларенса Неутолимого пришло в их земли, начав почти тут же разорять их. Было одно условие: народец пощадят, если выдадут они полководцу самую прекрасную из своих незамужних дев. И Ирма, горячо любящая свою родину, согласилась уйти ко вражескому племени, Со слезами на глазах уходила эльфийка из родных, дорогих сердцу мест. Провожала она печальным взглядом каждый камушек, каждый ручеёк, да выбора у неё не было — всё было лучше полного истребления. С новоявленным избранником пришла красавица к берегу моря, и стало оно печальным свидетелем их брачной ночи, а камни прибрежные стали им и ложем брачным и алтарем свадебным. Так зачата была Санна, с рождением которой жизнь Ирмы неотвратимо изменилась на «до» и «после». Ирма никогда не любила мужа, ведь когда-то давно, ещё живя в горах прекрасная молодка давала с подругами у костра в их «пещере тайн и секретов» обет безбрачия. Но ярмо любого обета возможно было снять с шеи, освободилась Ирма и от своего… Лишь одиннадцать с половиной лет спустя после первого акта любви и познания друг друга заговорил Кларенс о возможности умножить своё потомство. Он был нежен и осторожен, не давил никогда на гордость дочери гор, да счастья та всё равно в жизни своей не видела с тех пор, как родину свою покинула. — Ну хорошо, — с искренним равнодушием ответила она мужу и разродилась год спустя. Снова была дочь. Но если первая родилась слепой и несчастной, то второй достался чудный дар — её голос. — Она похожа на Вивьен, — сказала Ирма, увидев малышку, чей первый крик стал её первой песнью. Вивьен была Богиней Плодородия на её родине: говорили, что, когда поёт она, расцветают цветы красы необычайной на диких яблонях и вишнях, урожая количество неисчислимое нарождается. Пение крошки Вивьен так же дало свои плоды: обрела в кои-то веки покой Ирма, смирилась с тем, что Родина ей более не горы. Слушая пение дочери, эльфийка невольно познавала, что есть истинное счастье… Теперь Ви сама стала заложницей своей глупости. Люди были грязны и некрасивы душами. Их грязные помыслы были пред ней, как на ладони. — Уйдём отсюда, — умоляла птичка своего избранника, но ответом ей были лишь пустые обещания и глупейшие отговорки. Иногда к ней приезжал брат Марк, и тогда лицо ее будто просветлялось, как небо, на котором после дождя расцветает бледная радуга. Вивьен протягивала руки к солнцу и начинала петь, и каждый, кто слушал её, слышал пение её сердца и счастливым вместе с ней становился. Лишь супруг её ходил вечно хмурым и недовольным, в том и была печаль её. Больше не сказывал Лютик легенд своих, не пел, не играл на арфе. Он оказался неплохим пастухом, и пас коз и лошадей, что неизменно вгоняло его суженную в глубокую тоску. На пятом году совместной жизни Ви родила первенца, девочку. Малышку назвали Сарой, в честь бабки — жрицы горной, брату же её младшому имя Лель дали: в честь покойного деда, короля горных эльфов. И случилось тогда чудо, вернулся ненадолго к Лютику его, казалось, навек утраченный дар: стал он снова баллады петь да сказки бачить. Но не было боле дивного дуэта двух прекрасных молодожёнов, ибо умолк голос птички его, которая, невзирая ни на что, томилась в своей золотой клетке. Ушки у старших их двух деток были по-эльфийски острыми: благородная эльфийская кровь текла единственно в их жилах. И была у них вечная юность впереди, как и у предков их многочисленных. Дальше же пошли дети куда мельче и человечней. Это были истинно люди, ничем не одарённые и обречённые на страдания вечные, как и весь род их. Любимицей матери стала Сара, чей голос был по-матерински чист и благозвучен, а грация была легкой и вдохновенной, как и у её эльфийской бабки Ирмы. Юная эльфийка была смышлёней и прекрасней своих людских сверстников: уже в пять она спокойно гарцевала на взрослом коне без седла. Не владея человеческим арбалетом, девочка легко управлялась с эльфийскими луком и стрелами — она была эльфом по крови и разуму своему, не в пример младшим братьям, которые были по-людски слабодушны и грязны помыслами. — Ты несчастна, мама, — без обиняков объявила Сара своей некогда величавой и счастливой родительнице. — И ты, и я вечно будем жить, но и отец, и братья, все в землю сырую лягут. — Ты забыла про Леля, — возражала женщина, на что девочка лишь глазами сверкнула. — Пятнадцать мне лет, ему — четырнадцать, — отвечала Сара. — И нет никого мне ближе, чем он, по духу, по рассуждениям, по крови. Он — плоть и кровь моя, поверенный тайн моих и единственный, кто не предаст доверия моего. Он — больше, чем брат, душа он моя и счастье моё. Становясь с годами старше и опытней Сара с братом её любимым всё чаще и чаще покидали отцовский дом: они уезжали в горы. — Мы не вернёмся, мама, — обратилась однажды к Вивьен её единственная дочь. — Мы уходим в горы и три дня будем ждать тебя у подножия Гроссберга. Больше мы не вернёмся. Ви проплакала всю ночь и весь следующий день. Потом она думала. Она всё ещё любила Лютика и не могла покинуть своего любимого, но материнское сердце разрывалось от боли за детей своих: может, Лель и Сара одумаются и вернутся в отцовский дом?.. Прошло три месяца, и не было детей её старших ни дома, ни вблизи деревни. Тогда Ви и решилась спросить у соседей, не видели ли те двух прекрасных наездников, детей её старших. Но, о чудо, кроме неё, все будто и забыли и про Леля, и про сестру его. Лютик же, прозвав жену сумасшедшей, запер её в доме их и не показывал супруги своей на люди. Чахла некогда краса и гордость эльфов лугов и рощ прибрежных, чувствовала душа её, что уйти ей к пращурам и к прабабкам судьба… Но раздался посреди ночи стук в окно, и распахнула эльфийка ставни оконные, и увидела лицо знакомое брата своего родного и любимого. Заколотилось сердце в груди её бешено, вскочила она на коня ретивого и, не веря ещё счастью своему, прижалась к могучей спине эльфа-воителя. Не уехали они в дом родительский, уехали в горы к родичам материнским, где ждали её дети прекрасные… *** Велик и прекрасен эльфийский народ: долог их век, спокойна их жизнь. Они живут в горах, в лесах и на равнинах своими кланами и семьями. Сведущие в искусствах, посвящают они им всё своё время. Их танцы — сплошные обряды шаманские, украшения, изготовленные их мастерами, годятся все до единого в пользование самым высокопоставленным особам, а легенды их и сказания завлекают слушателя с первого слова. Но чем они воистину могут гордиться, так это своими песнями, чудесными эльфийскими мелодиями, один лишь далекий отзвук которых начисто лишает слушателя любой способности к самостоятельной воле… Слышали ли вы песни эльфов, теряли ли рассудок от красоты их и величия? Вы не сыщете их, коли со злым умыслом придёте к ним, ибо не жалуют прекрасные существа недоброжелателей своих, но если, будучи в горах, навострить слух, да прислушаться получше, услышать можно пение их чудесное. Прищурившись же да приглядевшись получше, способен глаз различить их хороводы быстрые и пёстрые… Они счастливы, ибо свобода безгранична их. Они счастливы, ибо талантов их неисчислимое множество. Сердца и души их огнём бессмертным пылают. Они счастливы…