Голоса

Затхлый запах можно было почувствовать задолго до входа в помещение. — Прости. Прости. Прости… Мелкие брызги крови обрамляли дырявые полы церкви. — Это не я… Мне приказали… Не я. Не я. НЕ Я. Бессвязная речь молодого человека сопровождалась его попытками заткнуть многочисленные раны на животе дорогого сердцу человека. Белое до селе пальто приобрело алый, в каких то местах глубокий винный оттенок в перемешку с грязью и рвотой от запаха которой слезились глаза. — Открой глаза, друг мой. Ты не можешь меня покинуть… Федор вновь и вновь произносил слова подобные этим пока по его щекам катились горькие слезы. Он не мог понять как допустил со своей стороны столь глупую ошибку. Он позволил Им завладеть своим разумом. Он позволим Им завладеть своим телом. Вновь и вновь нанося удары в живот Николая он слышал лишь одно слово. - Убей. Убей. Убей. Он ничего не помнил. Не помнил как взял нож, не помнил криков своего товарища, который сейчас лежал подле жертвенника в самом центре церкви. В его глазницах не осталось глаз. Они вытекли кроваво-белой струйкой по щекам перемешиваясь со слезами от боли и каплями пота. В его груди не достает нескольких ребер. В животе не хватает тонкого кишечника. Лишь одного взгляда на все это хватает, чтобы начать рвать на себе волосы. А Им весело. Сардонический смех набатом раздавался в голове, заставляя корчиться от боли. Они смеются долго, зловеще. Заставляя чувствовать себя оскорбленным, униженным, жалким и полностью опустошенным. Сердце блондина никогда больше не будет биться в унисон с сердцем Федора. Достоевский никогда больше не услышит этот радостный и звонкий смех приятный слуху, не ощутит на своем холодном теле прикосновение слегка шершавых, но таких теплых рук, что согревали даже в самую ужасную метель. — Убей. Убей. Убей. В последний раз раздается в голове, прежде чем дуло пистолета упирается под подбородок. В тишине церкви раздается выстрел, а за ним глухой удар чего то тяжёлого о старый деревянный пол. Голоса затихли