Дары волхвов

      Джисок злится. Внутренности разворачивает от уродливых чувств, кулаки чешутся: хочется врезать кому-нибудь, хоть той же стенке, хлопнуть дверью, пнуть со всей силой попавшийся на дороге камушек и чтоб он обязательно прилетел по стеклу чьей-нибудь машины — всё в нём тянет от желания разрушить хоть что-то, разобрать до основания весь этот мир.       Чувство это пугает и штормит одновременно, приводя в ещё большее раздражённое смятение — мама по обыкновению называет это простым подростковым максимализмом. Джисоку не хочется соглашаться с её словами, не тогда, когда всё изнутри зудит от гнева.       Он поругался с Джуёном. Снова за последние пару дней.       Это было необычно для них: ссориться да и вообще делать это так часто. Жить мирно почти душа в душу, понимать ход мыслей другого, предугадывать чужие действия с полувзгляда, лёгкого движения, полувздоха — это гораздо привычнее, чем вздорить. Но не получается. Ничего не получается. Они как будто растеряли их связь, и это пугает.       Джисок не знает, что с ним творится, почему поведение Джуёна стало так выводит его из себя. Почему каждый раз, только он остаётся один, гнев улетучивается, и приходит чувство самоненависти, от которого никуда не деться. Это ощущение топит с головой, и Джисок обкусал губы до крови и содрал все заусенцы с пальцев, ещё больше раздражаясь из-за постоянных неприятных ощущений. Будь они не в ссоре, Джуён бы давно заклеил все его кровоточащие коросты цветастыми пластырями с животными, но он старается об этом не думать. Потому что больно, противно от самого себя.       Возможно, виной всему то, что у Джисока ничего не получалось и всё как будто валилось из рук: итоговые тесты в конце семестра всё близились, а он никак не мог догнать последние пройденные темы. К тому же скоро Рождество и подарки... Для мамы он давно присмотрел, что подарить, а вот подарок для Джуёна было выбрать сложнее. Джисок хотел удивить его, выразить все свои чувства, но совершенно ничего не приходило в голову. Не дарить же Джуёну очередной брелок с покемоном, в конце концов?       Неделю назад на сайте одного магазина Джисок видел огромную мягкую игрушку в виде кальмара, и учитывая любовь Джуёна спать с чем-то в обнимку, это было бы идеальным подарком. Однако пока он пытался оформить заказ, сайт завис, а уже спустя пару минут огромных мягких кальмаров не было в наличии.       Чёрт.       Он готов биться головой о стену.       Возможно Джисоку просто крупно не везло последние несколько недель и всю свою злость он срывал на Джуёна, который по сути ни в чём не был виноват и стойко выдерживал все его капризы. А сегодня не выдержал — сорвался.       Джисок самый худший на свете парень.       И ладно если бы его накрыло такой раздражительность в какой-нибудь другой период, но не за день до Рождества.       Джисок со вздохом падает на кровать: все долги по учёбе кое-как сданы, подарок для матери уже припрятан под кроватью, а нервных клеток и сил почти не осталось. Он скручивается на постели, прижимая колени к груди и нащупывая в простынях телефон. Открывает чат с Джуёном в мессенджере, и палец застывает над кнопками клавиатуры. Он очень хочет, но не знает, что написать. Перед глазами проносятся события их последней ссоры буквально пару часов назад, и желудок нехорошо скручивается.       Джуён никогда в жизни не должен прощать его за такие слова и отношение.       Джисок утыкается лицом в подушку, положив телефон на пол рядом с кроватью: он без понятия как извиниться, да и не нет таких слов в его скупой речи, не придумали их ещё великие умы человечества. От воспоминаний становится тошно и плохо, хуже некуда, так что остаётся только завыть от безысходности и тянущих чувств.       Завтра Рождество: ощущения праздника нет, он до сих пор не купил подарок Джуёну, так ещё и поссорился с ним.       Этот день просто не может быть хуже.       Мама зовёт Джисока ужинать, но он говорит, что не голоден. Он бы наверно мог и порыдать немного над этой ситуацией из-за всех чувств, разворачивающих рёбра и внутренности, однако усталось сильнее. Джисок прикрывает глаза, ощущая как тело вдруг наполняется тяжестью и измотанностью за весь день. Он ещё раз думает о Джуёне, которого так обидел своими словами. Глаза становятся немного влажными, но бессилие берёт своё: Джисок вырубается всего лишь пару минут спустя, нырнув в тяжёлый беспокойный сон, наполненный тревогой завтрашнего дня.

* * *

      Джисок просыпается усталым и как будто вовсе не спавшим: глаза тяжело открыть, а конечности словно наполненны ртутью — отодрать тело от постели невозможно.       Неприятный звук будильника наполняет голову, заскальзывает в уши и раздражает ещё больше: хочется, чтобы он прекратился, замолк как можно скорее. Но несмотря на упорное игнорирование звук не прекращается — странно, учитывая, что Джисок никогда не ставит будильник, потому что приспособился всегда просыпаться вовремя ну или почти.       Может быть вчера случайно ткнул в телефоне? Или маленький розыгрыш мамы?       Он приоткрывает немного глаза, глубоко вдыхает. Замирает. Делает ещё один вдох, третий. Расслабление током пробивает тело, будто отчасти даже снимает тяжесть с груди, когда Джисок потягивается, уткнувшись носом в подушку.       Пахнет Джуёном, его обалденным шампунем с ароматом чего-то неуловимого, но безмерно приятного. Во всю эту свежую сладость пробивается и природный запах Джуёна, который неизменно по какому-то почти доисторическому рефлексу всегда вызывает в Джисоке всё только самое хорошее. Ему даже кажется, что вся ссора с Джуёном — дурной сон, не более.       Однако будильник не перестаёт звонить.       Джисок отлепляет щёку от подушки и мгновенно пугается: он вовсе не в своей комнате, в которой засыпал вчера вечером. Он в комнате Джуёна.       Джисок подскакивает, но это всё равно даётся тяжело. Плевать. Он ошалело оглядывается, тревога поднимается изнутри густыми неприятными клубами, сердце бьётся быстро-быстро, загнанно.       Кидает взгляд на стол рядом с кроватью и благо тут же находит там телефон Джуёна, сбрасывая будильник. Уже пятый по счёту, судя по всем сброшенным будильникам ранее.       Раздражающие звуки наконец смолкают.       Джисок со свистом выдыхает, зарываясь пальцами в растрёпанные пряди на голове по привычке. И вдруг кое-что понимает: волосы. Они гораздо длиннее и щекотяще касаются ключиц и плеч. Сердце падает куда-то в желудок.       Если собственное присутствие в чужой постели ещё можно с натяжкой объяснить, то вот отросшие за ночь волосы на лишние пятнадцать сантиметров не поддаются никакой логике.       Джисок знает комнату Джуёна хорошо, настолько, что даже почти разбирается в непонятных грудах вещей, распиханных по углам, так что без труда пробирается в небольшую смежную ванную, включая свет и истерично вглядываясь в зеркало — оттуда на него смотрит Джуён. Самый настоящий, всё такой же Джуён: с квадратной челюстью и носом с горбинкой, подростковыми высыпаниями на плечах и спине, по-дурацки любимыми карими глазами.       Паника.       Джисок выкручивает кран, включив ледяную воду и хорошо умывшись: холод покалывающе жгёт лица, помогая проснуться, мокрые кончики волос клеятся к лицу, ресницы влажно слипаются. Проморгавшись, он открывает глаза: Джуён всё также смотрит на него в отражении, а с подбородка его капает вода.       Ощущать себя в теле Джуёна... непривычно. Он вдруг становится выше всего на несколько сантиметров, на четверть головы, но этого достаточно, чтобы смотреть на некоторые вещи под другим углом. А ещё у Джуёна зрение хуже, и первым делом Джисок ищет его очки в тонкой круглой оправе.       Когда мир приобретает чёткие очертания, Джисок снова заваливается в постель: всё тело мёрзнет с утра и кажется непривычно костлявым. Кутается в два одеяла и снова берёт в руки телефон. Он запоролен, а на экране блокировки стоит любимый покемон Джуёна, на главном экране — Люк Хеммингс. Джисок знает всё это и даже пароль, состоящий из даты рождения: в конце концов они знакомы более пяти лет, и у него есть даже пароль от игрового аккаунта Джуёна, что ещё может говорить о большем доверии?       Чужой телефон привычно битый с мелочью и карточкой под чехлом, а левый нижний угол защитного стекла два года как раскрошился и отошёл — Джисоку кажется, что это как нельзя лучше описывает характер его владельца, и это в чём-то даже забавно. Вот только Джисок уже целый год немного вздыхает и обижается на то, что у Джуёна на обоях стоит всё-таки не их совместная фотка, как у него самого, а какой-то автралийский певец. Джисок, конечно, уважал увлечение Джуёна Люком Хеммингсом, но порой он всё же начинал чувствовать глупую ревность, и с этим ничего нельзя было поделать.       Мессенджер он находит не с первого раза, потому что не был параноиком и никогда не любил читать чужие переписки. Именно по этой причине Джисок пытается как можно быстрее найти чат Джуёна с собой, чтобы лишний раз не ввергаться в чужое личное пространство. Ощущается это как-то неуютно, однако он не может не улыбнуться, когда обнаруживает себя в закреплённых в самом верху контактах, а зайдя в чат, выдыхает.       В мессенджере у Джуёна не стоят дефолтные обои или расписание звонков. Там даже не стоит селфи придурошного Люка Хеммингсона, нет. На обоях — их совместное фото. Они целуются. Джисок клюёт губами улыбку Джуёна, и оба, кажется, светятся от счастья, Джуён в праздничном колпаке именинника. Фото с прошлого сентября с его День Рождения.       Качество чуть смазанное, потому что это селфи, и никакого поцелуя изначально не задумывалось, а Джуён счастливо смотрит в камеру прищуренными глазами, но даже эта нечёткость фотографии заставляет сердце Джисока биться чаще, ныть, выть от тоски и собственной глупости, непреодолимой вины. Он и не знал про эти обои и фотку.       Он ужасен, просто самый отвратительный...       Джисок пытается отрезвить собственные эмоции и наконец перестать паниковать. Если он сейчас и вправду в теле Джуёна и это никакой не сон, то в его собственном теле должен находиться...       Он бросает взгляд на своё последние пребывание в сети — вчерашний вечер около десяти часов.       Значит Джуён ещё не проснулся.       Палец замирает над клавиатурой — в строке введено черновое сообщение, сделанное ещё Джуёном и так и недописанное до конца: «Прости я».       Джисок жмурится: не Джуён, вовсе не он должен извиняться. Джуён вообще не заслуживает такого обращения к себе, таких срывов из-за пустяков, раздражённого тона и слов с оттенками грубости.       Он стирает черновое сообщение, думает минуту и не находит ничего лучше, чем написать: «Давай встретимся?».       И в этих словах сквозит надежда, почти отчаянная.

* * *

      Мама Джуёна заглядывает в комнату ближе к обеду как раз тогда, когда Джисок пытается разобраться в методе сортировке одежды Джуёна и найти тёплые вещи. Дверь скрипит и раздаётся её удивлённый голос:       — Джуён-и, ты уже проснулся? Чего так рано? Будильник после школьной недели забыл отключить?       Джисок вздрагивает и, обернувшись, кивает:       — А, да, совсем забыл, — и неловко улыбается. Он знает, что у Джуёна очень хорошие отношения с матерью, но сейчас она так некстати задерживает его, а грубым показаться вовсе не хочется. Он тут не для того, чтобы разрушать ещё и чужие отношения, а не только свои собственные.       — Ну ладно, сейчас приготовлю тебе завтрак: не ожидала, что ты так рано встанешь.       Джисок почти воет, но сдерживается и делает слабую попытку увильнуть:       — Я сегодня не голоден...       Ли-старшая замирает:       — Джуён-и, не пугай меня, — она со вздохом качает головой и собирается выйти из комнаты, но в самый последний момент замирает на пороге: — Чуть не забыла: через полчаса должна приехать тётя Ким, так что переоденься во что-нибудь другое, только не ходи целый день в пижаме, как ты любишь это делать, хорошо?       — Хорошо, — слабо отвечает Джисок и безнадёжно утыкается лицом в гору вещей, устроившись на полу, как только слышит скрип закрывающейся двери.       Спустя полчаса он и впрямь оказывается за столом, завтракая, пока тётя и мама Джуёна о чём-то весело болтают, не забывая втягивать его в разговор. Всё это очень напрягает Джисока: он боится сказать лишнего, вставить ещё одно слово и представить Джуёна полным психом или склерозником перед его семьёй.       Очки тонкой дужкой всё так же сидят на носу, волосы собраны в полухвост, чтобы не мешались, а толстовка надета самая тёплая и изношенная — Джисок очень легко мёрзнет в теле Джуёна.       Ли-старшая вновь поднимает на него взгляд:       — Джуён-и, ты же будешь звать Джисока на праздничный ужин вечером? Передай, что я приготовлю вашу любимую курицу в остром соусе, если будет отказываться.       Джисок внутренне усмехается — он бы ни за что, если бы не их ссора. Джуён наверняка не собирался его приглашать в этом году на рождественский ужин, чтобы не портить себе настроение — раны ещё слишком свежи.       Именно поэтому комкается, мямлит ответ:       — Посмотрим... Джисок вроде говорил, что они, возможно, уедут к родственникам вечером, так что не знаю, — полная ложь.       Джисок вообще без понятия, как собирался праздновать Рождество, весь последний месяц просто пытаясь выжить в этой мясорубке и сдать долги. Он смутно предполагал, что скорее всего скромно поест с мамой в кафе, либо дома, днём посмотрит с ней старые фильмы её детства, а вечером она убежит к своему новому ухажёру, появившемуся на горизонте три месяца назад. Джисока она с ним не знакомила, да и он сам не горел желанием, хотя знал, что смирится с любым человеком, лишь бы он делал маму счастливой. Да и недолго ему оставалось жить в собственной комнате — сдача экзаменов и поступление в конце зимы неумолимо приближалось.       Так что получалось и вовсе забавно: мама должна была провести весь рождественский вечер со своим молодым человеком, а Джисок со своим. Джисок бы по обыкновению часов в семь завалился на семейный ужин семьи Ли, где, быть может, будучи в игривом настроении, всю трапезу цеплял бы ногу Джуёна своей, соприкасался с ним коленями под столом и нарочито случайно руками, потянувшись за добавкой. Ему нравилась эта ребяческая игра, которой он и в детстве мог раздразнить и побесить Джуёна, вот только теперь эти действия приобрели больше романтический подтекст, нежели дружеский.       Потом бы они, конечно, пошли в комнату Джуёна, сказав, что наелись и хотят открыть свои подарки. Подарки они и вправду открывали в полутёмной комнате, которую освещали только подмигивающие гирлянды на стене, придающие атмосфере больше интимности. Но не от подарков зачастую так трепетало сердце. Они целовались: неторопливо, растягивая, а Джуён ему всегда мстил за ужин, кусаясь до сорванно-болезненных вздохов.       Из комнаты они выбегали в девятом часу, когда все уходили уже в гостиную, смотреть рождественские фильмы и готовиться ко сну — у них же Рождество только начиналось: впереди была целая ночь. Джуён сообщал матери об их уходе, пока они одевались быстро в полутёмной прихожей, лишь бы не натолкнуться ни на кого из взрослых с такими красноречиво горящими от поцелуев губами.       На улице уже можно было быть свободней: Джисок заваливал Джуёна в снег в первом безлюдном переулке, а потом они кидались снежками, лепили пародию на занудного кузена Джуёна из снега и втыкали ему ветки вместо рук. Снег в конечном итоге оказывался за шиворотом, губы синели от холода, и в полночь они забирались на крышу ближайшей пятиэтажки, зажигая бенгальские огни, целовались.       Джисок совсем затихает от этих мыслей и не принимает никого участия в разговоре, сделав слишком большой глоток чая от неожиданности, когда тётя Джуёна через весь стол начинает протягивать ему красиво запакованную коробку с восклицанием:       — Меня же сегодня за ужином не будет, в Таиланд вечером вылетаю. Чуть не забыла отдать подарок. С Рождеством, Джуён-и!       Джисок сглатывает чай, морщась: горло немного воспалено и болит. А Джуён врал ему и говорил, что вовсе не болеет.       Принимает подарок, благодарит и заверяет, что откроет его ночью. К четырём часам дня тётя Ким и Ли-старшая включают какие-то старые комедии, и Джисоку удаётся выскользнуть из их компании, сообщив, что он собирается к... К самому себе, получается? Звучит очень глупо, но кто сказал, что перемещение между телами вообще разумно.       Уже на пороге мама Джуёна окликивает его:       — А подарок Джисоку ты брать не будешь? Он такой большой, как ты вообще собрался его тащить до квартиры Джисока? Может всё-таки пригласишь его в гости, а?       Джисок замирает, ощущая себя ещё большим идиотом и подонком. Джуён приготовил ему подарок. Большой, судя по всему. Он царапает обломанными ногтями дверную ручку:       — Мы договорились обменяться подарками после Рождества. Пока, мам! — и выходит наконец из чужой квартиры, всё утро душившей его неуловимым присутствием самого Джуёна, до которого, как бы Джисок не вглядывался в зеркало, нельзя было достучаться. И сообщение. Оно так и не прочитано, хотя солнце уже клонится к закату, вот-вот готовое опрокинуть город в рождественские сумерки. Сердце сжимается.       Джисок неловко толкается в автобусе, одетый в самые теплые носки, толстую куртку и пушистый шарф, какие только нашлись в чужом гардеробе, а на языке рассасывает противную таблетку от боли в горле, которую Джуён так не любит и постоянно пропускает её приём при болезни. Находясь в теле Джуёна, Джисок всячески старается его лечить всеми подвернувшимися методами: он даже выпил просто отвратительно горькую лекарственную настойку, когда сказал Ли-старшей, что у него болит горло.       Холодно. Минусовые температуры неожиданно обрушиваются на город и пощипывают щёки Джисока, кусают за нос, заставляют облизывать губы в коростах и пробираться сквозь выпавший снег на тротуарах.       Он добирается до своего дома только к пяти с опустившимися на улицу сумерками. Через полтора-два часа будет праздничный ужин семьи Ли, к которому он должен вернуть Джуёна в его тело, чтобы тот мог насладиться окружением близких и вкусной курицей в остром соусе от собственной матери. Джисок ужасно поступил с Джуёном и хочет загладить вину хотя бы тем, что не даст этой путанице телами помешать ему хорошо отметить Рождество в кругу семьи. Сам Джисок не уверен, что застанет маму дома, но провести Рождество одному не кажется такой уж и плохой идеей. Он мог бы... Мог бы посмотреть Форреста Гампа в десятый раз, хрустя на кровати чипсами, а потом лечь пораньше и наконец-то отоспаться за весь последний месяц. Звучит вполне неплохо.       Джисок взбегает на пятый этаж небольшого жилого комплекса и в дверях сталкивается с мамой, собираясь нажать на звонок. Та смотрит на него чуть удивленно, и Джисок замечает, что она очень тщательно спланировала свой внешний вид и хорошо подготовилась. На это явно ушёл не один час.       — Очень хорошо сегодня выглядите, — говорит он, чуть не сбиваясь в конце с официального обращения и улыбается. Взгляд матери становится мягче, загорается как-то и даже искрится: ей не часто делают комплименты, поэтому от каждого она расцветает и светится ярче солнца, в миг становясь увереннее.       — Спасибо, Джуён-и! Ты к Джисоку? Я сейчас ухожу, но он дома, так что проходи, не стесняйся. И с Рождеством тебя! — она проскальзывает к лифту, и каблуки звонко стучат по подъездной плитке. Всё её естество прямо горит красотой и верой в себя, так что сложно не любоваться. Возможно новый ухажёр не так уж и плох.       — Вас тоже с праздником! — Джисок улыбается и проходит в квартиру, запирая машинально дверь на три оборота. Щелчки замка, а потом всё — тишина. Полутёмная квартира выжидающе смотрит на Джисока и ничем не отвечает на его приход. Притворяется, таится, делает вид, что тут никого нет. Но Джисок же знает, что есть, что просто обязан быть.       Тихо снимает ботинки у порога и хочет повешать пуховик на привычный крючок, но тот уже занят курткой настоящего тела Джисока. Приходится вешать на другой.       Он шмыгает носом, растирая замёрзшие кончики пальцев и делает пару шагов от порога. Половица под левой ногой скрипит, и Джисок замирает. Ему вдруг становится неуютно и даже страшно. Почему Джуён не выходит? Обижается или... Или в его теле не Джуён вовсе?       Сглатывает ком в горле и зовёт немного робко, негромко, но в тишине это имя звоном отдаётся от стен, отскакивает от всех книжных полок и столешниц, переливается в воздухе почти что стрёкотом цикад:       — Джуён?       Ответа нет.       Джисок настороженно подходит к двери собственной комнаты, толкая её и заглядывая внутрь.       Скрип.       Комната почти такая же, только лёгкая небрежность во всём и развешанные гирлянды на стене, переливающиеся и подмигивающие разноцветно в полумрачной комнате, находящие отражения на стенах и плакатах Джастина Бибера и Green Days — у Джисока тоже есть свои слабости.       Сил украшать свою комнату, однако, так вплоть до праздника и не нашлось, но похоже этим не применул заняться Джуён.       Самого Джуёна не видно, и Джисок полностью заходит в комнату прикрывая дверь и оглядываясь — взгляд его останавливается на смятых простынях и куче одеял на незаправленной кровати: он сам всегда заправляет постель, но именно в привычках Джуёна было не вылазить из кровати до последнего.       Он подходит к Джуёну и негромко зовёт, осторожно касается плеча под одеялами — тот не отвечает. Джисок склоняется ближе и заглядывает в собственное лицо: внутри происходит какая-то деперсонализация — он читал о таком в какой-то книжке по психологии. Всё кажется каким-то нереальным, неестественным и прежде всего самый призрачный из всего он сам. Смотреть на собственное спящее лицо со стороны, зная, что теперь принадлежишь другому телу — болезненный бред.       Джисок хмурится и боится будить себя, однако всё равно слегка трясёт чужое плечо, пытаясь вырвать тело из сна. На секунду ему кажется, что если сейчас Джисок перед ним зажмурится и сонно откроет глаза, то вместе с этим и его сознание переместиться на место: перед собой он увидит не собственное лицо, а беспокойство Джуёна и почувствует его руку на своём плече.       Однако этого не происходит, и дурной сон продолжает затянуто длиться.       Наблюдать за собственной мимикой немного жутко, когда Джисок перед ним зевает и открывает глаза: светло-карие с тёмными песчинками у дужки — те самые глаза, которые он видит каждый день в отражении, умываясь. Вот только за этими карими глазами скрывается мелькающие мысли, сознание — не его, чужое.       — Джуён, — ещё раз зовёт он, и в чужом-родном взгляде мелькает узнавание.       — Джисок? — Джуён подскакивает на кровати, и Джисок отмечает, что тот похоже и впрямь целый день проходил в пижаме.       Он присаживается на край постели, пытаясь держать между ними дистанцию и опасаясь, что Джуён всё ещё в сильной обиде. Однако тут же задыхается: его сгребают в объятия не привычно костлявые, а более нежные, мягкие, макушка щекотит щёку. Вместо приветствия оглушает сорванная боль:       — Джисок, прости. Тебе было так плохо и из-за этого мне тоже... Мне тоже плохо, Джисок, — шёпот покрывает нежно кожу, забирается куда-то внутрь, копошится там чувствами, а Джисок лишь может думать о том, какой у него на самом деле писклявый голос и сухие от постоянных окрашиваний волосы. Думает о том, что не Джуёну надо говорить сейчас слова извинений. Оглаживает плечо сквозь мягкую ткань пижамной футболки. Спохватывается:       — Нет, не извиняйся. Это я полный дурак, прости, мне ничем искупить перед тобой вину, — он отстраняется от объятий, поникая при виде покрасневших глаз. Джисок знает, что плачет он некрасиво, поэтому всегда пытается держаться, но вид собственного лица со слезящимися глазами вызывает диссонанс. И боль. Джуён не должен плакать никогда в жизни, не из-за него. — Нам надо вернуть тебя домой к ужину, тебя мама ждёт. И не извиняйся, прошу.       Джисок поджимает губы, смотря на Джуёна в своём теле. Смотря как тот весь наполняется, пузыриться какой-то гнетущей тоской. Впервые видит себя со стороны и замечает болезненный серый цвет кожи, явные синяки под глазами. Замечает то, как пижама на теле почти висит, а все ногти неаккуратно обломаны и обгрызены до крови. Он выглядит нездорово, почти пугающе.       Джуён шмыгает носом в повисшей тишине:       — Тогда... Ну вчера, ты сказал... Сказал, что я... — и ломается, не в силах произнести больное сердцу брошенное в грубости «надоел», от которого теперь у Джисока кровоточит чернильно зияющая рана в груди, проворачивается лезвие ножа в плоти. Совсем тихо: — Это правда?       Джуён... Он ранимый. С виду он никогда не показывает, что какие-то слова или поступки его задели, но после может прийти домой и разрыдаться, уткнувшись в подушку. Джисок это знает, очень хорошо знает — в последнее время с началом их отношений этой подушкой для слёз всё чаще становился именно он, и не то, чтобы Джисок жалуется.       Джуён может порой казаться клоуном, самым настоящим ребёнком и последним раздолбаем, но Джисок знает его другим: вечно мерзнущим, ищущим хоть какое-то касание и чужое тепло, после школы тихо рассказывающим куда-то в шею все свои переживания.       Поэтому Джисок по привычке заправляет чужие волосы за ухо, а пряди непривычно короткие, выжженные краской и смотрит Джуёну в глаза доверительно:       — Нет, конечно, я был придурком и возможно не заслуживаю прощения, но это не правда, понятно? Я просто слишком много тогда на себя взял, — тяжёлый выдох. Джуён шевелится и мягко утягивает Джисока лечь, укладывает его голову к себе на колени, проходится осторожными движениями по плечу.       — Почему ты не сказал, что взял подработку по выходным? Я думал, ты перестал звать гулять, потому что устал от меня, — голос Джуёна слегка подрагивает: в нём звучит лёгкое осуждение, заботливый укор и немного боли. Джисок жмуриться: он, честно, не желал. Не этого.       — Я хотел купить тебе хороший подарок на Рождество. И ещё, может быть, накопить на новый ноутбук до февраля для учёбы. Только ты первое не слышал, хорошо? — он расслабляется, пока Джуён перебирает пряди его волос, чуть массирует напряженную шею, целует едва в висок сухими губами.       — Хорошо. — Джисок ощущает чужие слова где-то на грани чувствительности.       Джуён осторожно улыбается.

* * *

      Они перепробовали почти всё, но ничего не получалось.       Джисок совершенно не понимает, как работает это перемещение с телами, а время идёт, близится к семи, и вот тогда становится страшно. Всё не сходит на нет волшебным образом просто потому что они мирятся: Джисок всё также мёрзнет и кашляет, кутаясь в толстовку, а Джуён выглядит чересчур усталым, будто отпахал смену на заводе.       Когда без двадцати семь звонит мама Джуёна, и спрашивает, не забыли ли они про ужин, Джисок психует и забивает на все попытки. Он говорит Джуёну одеваться, а сам уже стоит на пороге в куртке. Потом правда возвращается, заправляет постель, наводит небольшой порядок на столе и наконец помогает Джуёну подобрать подходящую одежду из собственного гардероба. А потом вспоминает:       — Джуён?       — М? — Джуён стоит одной ногой в штанине утеплённых джинс, а рядом валяется приготовленный рождественский свитер с принтом омелы. Холодит его не так сильно в новом теле, но одевается он по привычке тепло.       — Ты не ответил на моё сообщение днём? Ты тогда ещё злился на меня? — Джисок поднимает эту тему осторожно: ещё не очень верит, что после всех слов его простили. Хотя это как раз-таки это не удивительно: Джуён из раза в раз прощает все его прегрешения и глупую забывчивость. Всегда прощает.       — А это... — Джуён бормочет невнятно, натягивая через голову свитер, и все волосы приходят в полный беспорядок, так что в руках зудит настойчивое желание взяться за расчёску, но Джуён справляется с этим и сам. — Когда я проснулся, твой телефон лежал рядом. Там было всего пару процентов, и он скоро выключился. А потом я его где-то потерял, прости.       Джисок вздыхает, понимая, что зря весь день переживал, и бросает взгляд на стол ещё раз. Телефон быстро находится под каким-то учебником, но Джисок не хочет тыкать в привычную рассеянность Джуёна пальцем и просто забивает на это, дожидаясь, пока тот наденет верхнюю одежду. Так и тянет сказать, чтобы Джуён одевался потеплее, но болеет сейчас именно Джисок.       Поспевают они к самому разгару ужина, и Джисок бормочет на ходу придуманную отговорку о том, что его настоящая семья передумала ехать к родственникам, поэтому Джуён в его теле всё же пришёл.       Ужинают в тёплой атмосфере, но внутренняя скованность всё равно не проходит: Джисок как обычно не дразнит Джуёна под столом, а Джуён почти не рассказывает ему на ухо глупых истории и комментариев по поводу происходящего за ужином. Всё не на своих местах, всё не так.       Они довольно быстро сбегают, оставляя после себя только немытые тарелки, лёгкие смешки и нагретые стулья. Комната Джуёна встречает их приятной атмосферой, перемигивающимися на стене огоньками и маленькой ёлкой в углу. Джуён падает на свою кровать, обнимаясь с мягкой подушкой в виде Пикачу в половину его роста, и у Джисока на душе отчего-то становится спокойно. Он присаживается на пол, расслабленно откидываясь на бок кровати.       Джуён подползает ближе и тычется носом ему в макушку. Щекотно до улыбки. А потом негромко говорит на ухо:       — А хочу подарить тебе подарок. Рождество ведь.       Джисок с тянущим сердцем всё же заинтересованно оглядывается, и его утягивают сесть на кровать. Сам Джуён спускается на пол, и чуть полностью не залазит под эту самую кровать, чтобы достать подарок — огромное вытянутое нечто непонятной формы. Оно ростом почти с Джисока.       — Открывай, — Джуён садится рядом, жмётся так, что их плечи и коленки соприкасаются.       Упаковка сидит неплотно, видно, что Джуён запаковывал сам без чужой помощи, так что Джисок легко открывает её руками, освобождая нечто. И это не нечто — на него смотрит тот самый кальмар, которого он хотел подарить Джуёну, но не смог. Осознание медленно подкатывает, и Джисок не выдерживает: заливисто смеётся, падая на спину и обнимая этого несчастного кальмара.       Джуён выглядит озадаченным и чуть смущённым, поэтому Джисок спешит его успокоить:       — Я хотел тебе подарить точно такого же кальмара, но последнего купили прямо у меня на глазах, — а потом смотрит с виной во взгляде: — Прости, у меня нет для тебя подарка.       Джуён сначала молчит секунду, а потом фыркает:       — Ты такой дурак, — отбирает у Джисока огромного кальмара и выпихивает его куда-то к стенке в компанию к Пикачу, а потом легко седлает чужие бёдра. — Мне не нужно от тебя никаких подарков, но если так хочешь, то можешь отдать мне этого кальмара. Я, честно, очень хотел оставить его себе       Джисок хрипит сквозь смешок:       — Джуён, ты... То есть я тяжёлый, поаккуратнее. И забирай кальмара себе, я дарю.       Джуён улыбается, чуть щурясь, а в полумраке за его спиной подмигивает гирлянда, ложась разноцветно на плечи и крашеные волосы. Джисок вдруг понимает, что влюблён и вовсе не во внешность — в улыбку, живой блеск чужих глаз, характер. Понимает, что в каком бы облике, в каком бы теле не был Джуён, его всё равно неумолимо к нему тянет.       — Закрой глаза, — негромко просит Джуён, небольно вцепляясь в его плечо, и Джисок подчиняется: он вовсе не хочет видеть собственное лицо во время поцелуя. На самом деле это немного забавно. Джуён склоняется, кровать чуть скрипит от этого движения, а потом он близко-близко выдыхает: — С Рождеством, — и Джисок не может не улыбнуться.       Чужие губы, мягкие-мягкие, осторожно касаются его, скользят, раздаётся чей-то вздох, а в груди всё трепещет, теплеет от чувств, так что хочется даже скинуть толстый свитер, ведь Джисок уверен — холодно уже не будет, не сейчас. Не тогда, когда они чуть сталкиваются случайно носами, а дыхание Джуёна жаром ложится на его щёку.       А затем что-то происходит.       Что-то неясное, едва уловимое, задерживается покалывающим разрядом на кончиках пальцев, расползается по всему телу этим наэлектролизванным ощущением, целует щекотным пощипыванием лицо, заставляет покрыться гусиной кожей. И всё меняется.       Джисок больше не чувствует под своей головой мягкость подушки, не чувствует складки простыней под спиной и заставляющий задыхаться вес чужого тела на бёдрах. Джисок вообще уже сидит, цепляясь одной рукой за чьё-то плечо, а волосы больше не щекотят ключицы.       Он открывает глаза, отстраняясь — перед ним Джуён. Самый настоящий Джуён в теле, которое ему принадлежит. Джисок наконец-то не видит собственное лицо перед собой, облегченно выдыхает, а потом полуистерически и совершенно по-дурацки хихикает. Джуён же морщится и болезненно стонет:       — Ты тяжёлый...       Джисок тут же перекатывается на место рядом, ложась плечом к плечу на тесной кровати и не забывая Джуён чмокнуть куда-то в щёку — так, на всякий случай. И всё продолжает тихо, фырчаще смеяться. Нет, ну кто бы мог подумать...       — Чёртова рождественская сказка, — утыкается в чужое плечо, задыхаясь: он счастлив. В теле всё так же бесконечная усталость и немного остаточной апатии после месяцев выгорания, но он полон этого невыразимого счастья и готов целоваться с Джуёном всю ночь, лишь бы тот на него больше не обижался, лишь бы забыл все слова, сказанные в раздражении и неправде, лишь бы больше никогда не плакал.       Джуён приходит в себя с минуту, а потом подрывается с постели и тащит за собой Джисока. Они выскальзывают в коридор, чудом не сталкиваясь со всевозможными родственниками Джуёна и кричат, что идут гулять. Джисок снова ниже, снова усталый и с мешками под глазами от недосыпа, но это больше не волнует его. Единственное, что сейчас важно — ладонь Джуёна в его, которая крепко держит, не отпускает и всё тянет прочь от людей, от всего этого мира куда-то на улицу, на снег, на пощипывающий щёки мороз. А потом толкает его в самый большой сугроб и падает рядом. Почти предательство, но в их отношениях нет места обиде.       Небо необычайно чистое, глубокое, тёмное с крапинками ярко-сияющих звёзд; пар изо рта всё стремится куда-то ввысь.       Они пытаются сделать снежных ангелов, а потом кое-как выбираются из сугроба со снегом за пазухой. Джисок смеётся над продрогшим Джуёном, который сам же всё это и затеял, а потом они качаются на скрипучих ржавых качелях на детской площадке, пока в воздухе на мелкие искры не разрываются первые салюты.       Приходится оббежать весь район, прежде чем им наконец продают петарды и бенгальские огни, и там уже дело за малым — выбраться на крышу пятиэтажки, в которой живёт Джуён, и откопать в куртке где-то на дне карманов старую еле работающую зажигалку с прошлого года.       Они сначала играются и зарывают в снег петарды, быстро отходя, а те щёлкаются, вспыхивают, коротят маленькими взрывами. Выбившись из сил, принимаются за бенгальские огни: зажигалка едва работает, и Джуён поджигает свой бенгальский огонь от Джисока. Салюты всё не перестают хлопать то тут, то там с наступлением полуночи, и вскоре один неожиданно выстреливает с ближайшей к ним пятиэтажки. Джуён немного жмётся к Джисоку: его слегка пугает разверзающиеся прямо над их головами цветы фейерверков, раскрывающиеся в воздухе по очереди, и так и кажется, что одна из рассыпающихся искр достанет до них, ляжет ожогом на кожу или одежду.       Джисок находит ладонь Джуёна собственной — холодная — и прячет в свой карман отогреваться. Прячет не только ладонь, но и улыбку в старом шарфе, который никогда бы в жизни не надел, если бы не Джуён.       Через пару минут салюты всё же стихают, и Джуён заметно расслабляется. Бенгальские огни погасли, и они поджигают новые, радостно искрящиеся. В наступившей тишине слышно как из какого-то круглосуточного магазинчика внизу негромко играет «Last Christmas» группы Wham!. Они оба замирают, прислушиваясь к праздничной атмосфере, а изо рта вновь вырываются маленькие облачка пара, нос немного заложен. Джисок тихо поёт припев: глупо и забыв половину слов, но это всё равно приятно. Джуён подхватывает первый куплет громче, почти перепевая Джорджа Майкла. И голос у Джуёна потрясающий: ему бы в айдолы или просто певцы, ему бы выступать на огромной сцене для тысячи зрителей, но он не хочет. Он не хочет ничего из этого, поэтому поёт только здесь для одного единственного Джисока среди звенящего снега в рождественнскую ночь и это кажется чем-то черезвычайно особенным, волшебным, чем-то, что заставляет Джисока влюбляться ещё больше, и он смущается от того, как его чувства растут, крепнут, сильнее оплетают сердце, хотя казалось бы куда ещё.       Джуён забавно тычется кончиком носа ему в скулу, заканчивая первый куплет нежно-нежно и негромко:       — ...But if you kissed me now, I know you`d fool me again.       Джисок слабо пихает его в плечо, не давая начать очередной припев. Беззлобно ворчит больше для виду:       — Всё, молчи, ты болеешь, у тебя горло простужено.       — Джисок, ты злой, — Джуён слушается его и натягивает шарф повыше, но всё равно глухо преувеличенно жалуется.       Джисок вздыхает, ещё раз поправляя чужой шарф и стряхивая с кончиков волос Джуёна застрявшие снежинки. Одна из таких падает и на его нос тут же тая. Слегка морщится.       — Нет, просто люблю тебя, — слова вырываются вместе с паром изо рта.       Глаза Джуёна тут же загораются и тлеют живым огоньком, искряться — и так каждый раз, когда Джисок говорит о своих чувствах к нему. Это всё ещё непривычно, но тепло и очень трепетно.       Джуён улыбается и приспускает шарф до подбородка, и Джисок даже не ругается. Они стоят на крыше пятиэтажки, снег по щиколотки, и уже пробрался за пазуху и в носки, пальцы ног онемели, а крупный пушистый снег припорошил им шапки и куртки. В очередной раз раздаётся откуда-то справа хлопок фейерверков, но это уже не важно.       Снова вырывается облачко пара.       Они целуются.       И это по-настоящему волшебная ночь.