прикосновения

1. хэнк умеет портить веселье. пожалуй, только этот человек мог остановить пьяный поток бреда, музыки и истеричного смеха, притащить какую-то мазь в аптечном тюбике и обломать весь кайф. — раздевайся, — киса предпочёл бы слышать это в других условиях и контексте, но хэнка иногда кроет не только как психа, но и как душнилу, и, при всем уважении, киса опять-таки предпочёл бы сейчас вариант номер один. даже избавляться от очередного трупа было бы веселее. а виной всему воспалившаяся татушка, которую гена задел случайно, а ваня так зашипел, отстраняясь, что даже со стороны стало фантомно больно. — да ладно тебе, хинкалина, что на мне не заживало? — ваня падает спиной на диван, снова морщится от стрельнувшей боли в опровержение своих же слов. — врубите музло, что началось то? — обработаю и включим, снимай давай, — боря садится на диван, уже открывая тюбик с мазью. взгляд на друзей в поисках спасения и поддержки не увенчивается успехом. мел и гена, кажется, сами не поняли, в какой момент хэнк решил, что они на его стороне, но спорить было бы как минимум странно. — ой блять, потусили называется, пенсионный клуб «ромашка», блять! дальше что? нарды и кроссворды по утрам? — киса бубнит со всем доступным ему разочарованием, демонстрируя его по отношению и к жизни, и к тусовке, и к друзьям, но кофту всё же через голову стягивает, оголяя торс, — хотя, таблеточки по расписанию у нас уже есть, если подумать, — смех подхватывают мел с генкой, но быстро замолкают, переведя взгляд на «чёрную весну» под рёбрами. — бля, выглядит правда хуёво, — заключает мел с видом и интонациями знатока. киса опускает голову — разглядывает воспалённую кожу. всё ещё кажется, что это мероприятие — вселенский заговор чтобы обломать ему кайф. ну болит, ну покраснела по краю, ну облазит немного, с кем не бывает? да у них у всех что ни день, то тонкая грань с закрытым переломом, что теперь, каждый раз кружок юных медиков устраивать? хэнк ситуацию никак не комментирует, видимо, решив, что его молчание в достаточной мере выражает все оттенки «я же говорил», выдавливает на пальцы гель и аккуратно касается воспалённой кожи. боль стреляет тут же, хочется выгнуться, уйти по кошачьи, увернуться и ебнуть лапой по его руке — хули трогаешь — но уворачиваться некуда, только если с дивана падать. киса заливается сиплым шипением и потоком мата, жмурясь. — ты вообще её чем-то обрабатывал? — боря на красноречия кисы никак не реагирует, продолжает свои карательные процедуры. — ага, ласками папки твоего, блять — выпаливает киса быстрее, чем успевает подумать. и так больно, а борины попытки в диалог нихуя не отвлекают, — ну, водой, — отвечает уже спокойнее, и явно тушуется, потому что даже с его малыми познаниями в том, как нужно обрабатывать раны или пирсинг, это звучит не как то, что способно помочь наколке зажить без проблем. — и всё? — хэнк даже не ждёт, ответа, по глазам и взгляду — чуть потухшему, уведённому в сторону, ну совсем как кот, — из-под крана, блять? — я совсем по-твоему долбаеб? — киса морщится явно, и судорожно выдыхает, когда хэнк наконец отнимает пальцы, — из фильтра. — кис, ты… — ванёк, блять… — да ну что?! , — диван снова не позволил уйти или отвернуться, отображая всю степень своей обиды на подобные реакции, — хули доебались? умники, блять. никто же не умер, что за драма. — вот этим обрабатывай два раза в день, — боря протянул мазь, и продолжил, встретившись со страдальчески-недоверчивым взглядом, — тебе быстро от неё легче станет, и не будет так жечь, как сейчас. пару раз обработаешь и заебись все будет. киса, все ещё насторожено-обиженный, взял свободной рукой и кинул куда-то в сторону рюкзака. тюбик приземлился на пол с глухим звуком. татуировка всё ещё жгла немыслимо, а мазь только раздражала кожу. хэнк бесил почему-то немерено — все настроение испортил. — не надевай кофту пока, пусть впитается, — сказал он, вытирая руки об обивку дивана. гена и мел испарились куда-то в пространстве базы, видимо, тоже не чувствуя настроя дальше тусить. недопитое пиво одиноко стояло рядком на столе. киса взял чужую бутылку и сделал несколько крупных глотков. — ну ладно тебе, всё, — кончики бориных пальцев вдруг оказываются опасно близко к татуировке, прямо у рёбер, ближе в животу, — хочешь, подую? — отьебись, — дыхание спирает отчего-то из-за этих мелких касаний. чужая рука на обнажённом теле чувствуется ярче боли, тянет на себя все другие ощущения тела. боря мягко проводит большим пальцем по коже, поглаживая, успокаивая. мышцы вздрагивают инстинктивно, воздух вылетает из лёгких на выдохе. сердце мечется, ощущается неотвратимо каждым ударом в рёбра. — хочешь найти применение губам, можешь отсосать, — насмешка вылетает совсем не подстать, учитывая реакции тела, что в мурашках всё от мерных движений чужой руки. — могу и отсосать, — боря никогда не был тем, кто подобные разгоны поддерживает с постным ебалом, так что, спокойствие сказанного совершенно сбивает с толку. воздуха не хватает, духота и напряжение заполоняет лёгкие дымным, сладким, тяжёлым ароматом. рука ведёт к животу. сердце колотится адски. тишину рушит только судорожное дыхание. хэнк дёргается, резко хватаясь обоими руками за чужие джинсы и начиная расстёгивать ремень, киса отмирает тут же, со смехом бьёт по рукам, отпинывает борю ногой в сторону, тот валится с дивана и заливается хохотом, ваня смеётся вместе с ним, снова заполоняя тишину потоками мата, шутками про пидарасов и стонами от потревоженной татуировки. гена и мел тоже появляются в зоне видимости, падают рядом, предлагая порубиться в приставку, и киса в целом не против. украдкой взгляд цепляется за хэнка и его почему-то горящие краснотой щеки. татуировка и правда начинает тянуть чуть меньше. 2. киса всегда был словно нерв оголённый. коснёшься — и передёрнет. любые истории с его губ слетают с горой эмоций и ужимок, сам он вечно движим в пространстве, без пауз и передышек, всегда заведён, вечно пьян до чувств и эмоций. таких если кроет — то всё. — не трогай меня блять, ментёныш херов, мне твой папка сегодня моралей уже начитался, блять! — киса одёргивается от касаний как от огня, уходит, снова подрывается с места, носясь по закатному вечеру тревожным вихрем, — спасибо большое, нахуй, за объединение семьи и полное палево перед мамкой, вот они, великие воспитательные методы семьи хенкалиных! давай, ты мне тоже щас затирать будешь, как я её позорю и сколько хуйни ей уже принёс?! жги, я готов аплодировать! — кис… — да что, блять?! — спокойный, мягкий совсем тон бори только выводит из равновесия ещё сильнее. руки, все тело ходуном ходит, будто бы никакая его часть сейчас тут ни к месту. неудобно нигде, ни в чём и никак, лишней кажется кожа, одежда, собственное существо — из него хочется выбраться, сбежать, скрыться невербальной сущностью. — кис, у тебя руки дрожат, — хэнк встаёт с качелей, подходит, говоря так, будто бы это главная проблема сейчас. кое-как получается выхватить две холодные ладони из урагана, преодолеть сопротивление и сжать в своих. ваня дёргается маятником, остальное тело некуда деть совсем, раз руки в чужих. вариант вырвать руки и уйти, почему-то, даже в голову не приходит — так очевидно на уровне инстинктов, что, если боря взял — значит так надо. — тише, кис, — голос хэнка пробирает под кожей, пробираясь сквозь ссадины обкусанных заусенцев прямиком в вены, остужает кипящую кровь внутри. руки сжимают руки. не сильно, в каком-то своём выверенном такте, который кисе кажется таким медленным и неясным. не проходит и пары минут, как его дыхание с этим тактом синхронится, успокаиваясь. вдохи даются все легче, выдохи не отдают привкусом сухой истерики во рту. тело снова кажется собственным — из него не хочется сбежать. киса знает, куда приткнуться. в эти самые руки, к этой теплой, белой коже, что сейчас сжимает его ладони, так успокаивающе необходимо, до покалывания в кончиках пальцев, гонит кровь в том ритме, под который вынуждено подстраивается и сердце. становится легче. 3. — ооо, фонд кино! — киса ржёт, неприлично указывая пальцем на экран, и ловит пару зёрен попкорна ртом, — значит точно хуйня будет. блять, фильм ещё не начался, но я уже в предвкушении того, какую парашу сняли эти ебики, пиздец. — кис, фильтруй базар, тут дети, — мел неловко озирается на сидящих рядом мамаш с мелкими от трёх до пяти, и ловит несколько злостных взглядов, явно направленных на их компанию. возможно, идти на мультик правда было не лучшей идеей. — да ладно тебе, можно подумать они без нас этого не узнают! — киса протестно усмехается, сползая в кресле, закидывает ноги на сиденье впереди, — малышня, слушай сюда! говорит дядя киса! — крик получается звонкий, чёткий, особенно различимый в тишине зала. — пидор — это не ориентация, а состояние души! пацаны, если будете трахать мальчиков, будьте порядочными геями, а не пидара… — кис, — рука уверенно ложится на вытянутое из-за положения ног бедро, что заставляет замолчать от растерянности. хэнк звучит угрожающе спокойно. у хэнка в целом есть такая особенность, как оттенки его спокойствия, и за время дружбы киса успел научиться отличать их с феерической точностью. такое спокойствие скорее преддверие катастрофы, оно идёт уже после кулаков и криков. — успокойся, пожалуйста. мы в общественном месте. рука, тем временем, дальше ведёт по бедру, двигаясь всё выше. киса дёргается в полнейшей тишине, опуская ноги назад и заливаясь краской от угла, в который его продолжают загонять каждым действием и словом. угла, в котором от алых ушей и спёршего горла даже звука издать не получается. — прибереги эмоции до конца сеанса. хэнк не просит, не угрожает, он констатирует. то, как будет, как уже случилось. осталось видеодорожке доиграть до нужного места. ладонь доходит до грани с пахом, замирает на мгновение и исчезает за ненужностью. всё выглядит так, будто бы он просто жестом подтолкнул кислова нормально сесть и не пачкать кедами обивку кресел, может, все так и было на самом деле, но та оголённость, в которую кису кинуло за пару секунд вторит на всей громкости совершенного обратное. остаток фильма ваня, конечно, не сидит спокойно, но все комментарии озвучивает шёпотом, прямиком на ухо тому, кому он хочет сказать. а на бедре остаётся огнём горячий след от руки. кажется, под одеждой найдётся вечером слабый ожог, застывший у самой души и грани. 4. киса проколол уши в тринадцать иглой в подъезде, септум не хочет, потому что не пойдёт, индастриал думает ебнуть к семнадцати, на день рождения. ещё думает о пирсинге языка, активно думает, но то, что в период заживления «ни отлизать, ни отсосать», заставляет пока откладывать. всё это бывавшие на базе знали наизусть, ведь заикнись кто-то про пирсинг или татуировки — и кису несло. план вани на подобные штуки был заучен и обведён в календариках, и кислов, конечно, всегда был мастером необдуманных решений, но почему-то того, что он заявится на базу со вторым колечком в ухе никто не ожидал. как-то слишком мелко для кисы, но при этом настолько его, что показалось странным, что он не сделал этого раньше. ваня влетел на базу, громко и ярко, тут же хвастаясь маленьким крестиком, свисающим с мочки уха — чуть выше кольца. гена, мел с хэнком столпились, а киса от переполняющих эмоций и захлёстывающего экстаза не мог устоять на месте, скакал пружинкой. — ты это где колол? — гена отошёл в сторону, завалился на диван и потянулся к электрогитаре. — та у варьки с соседнего двора. у неё батю от чего-то уколами лечили, и шприцов много осталось, аптечных, толстых таких. так что, иглы одноразовые, спиртом все заебашила, полный санитайзер, короче! — санитария? — мел засмеялся слабо. — во-во, «санитария», да! — киса чуть поворачивает голову, уловить эмоции друзей хочет, прочувствовать весь восторг, не только свой, но и близких, и видит хэнка, совсем зависшего, будто под гипнозом. только зрачки за летающей из стороны в сторону серьгой следят, как у хамелеона. ваня не успевает спросить, доебаться, пальцами перед лицом пощёлкать — перезагрузить подвисшего друга — как горячие губы резко накрывают крестик без предупреждений или вопросов. киса отскакивает, как ошпаренный. хэнк отвисает, тут же идя пунцовыми пятнами по лицу и ушам. — это чё, блять, было, хинкалина? — киса звучит без претензии, скорее, с полной растерянностью и непониманием происходящего. о таком, блять, предупреждать надо, особенно когда ты ваня с ебать чувствительной ушной раковиной. влажное касание обдувается воздухом, что не делает лучше, концентрирует все ощущения на этой одной маленькой точке. краснеет, по итогу, не один хэнк. мел и гена в такой растерянности, что даже не решаются угарать. — я… прости, я просто… — боря, кажется, сам при них впервые насколько потерян и смущён, настолько не понял своего же действия сам. найти объяснения в голове панически не выходит, — я хуй знает, что это было, она просто так… выглядела, и я просто… захотел… — взять в рот? ебать желания у тебя, хинкалина, — боря взгляд отводит совсем забито, и ваня сам теряется, понимая странно, что ответственность на ебанувшей друга хуйне, уже почему-то и на нем тоже. — да ладно, с кем не бывает, я вон тоже всякую херь в рот беру. ты если захочешь меня ещё полизать, ты предупреждай? друг в беде не бросит. тут смеются уже все, и как-то по-доброму и мягко, явно решив, что игнорировать ситуацию — самый верный путь. настолько она не ложилась ни в одно ожидаемое развитие событий. киса тоже смеётся, стараясь игнорировать волну горячего стыда, так долго отступающую на второй план. 5. — да давай быстрее, мы идём? или ты нас на ночёвку позвал, будем сейчас косички друг-другу заплетать и чаепитие устраивать? — кисе неймётся. место мало, шуметь нельзя, а мел рюкзак собирает уже минут 20. идея поехать в коктебель посреди ночи всё ещё была до безумия привлекательной, но то, что мел в сборах вещей — пусть даже на один день — дива с гардеробом в сто и одно платьишко, как-то никто не предполагал. гена, хэнк и киса уже с вещами были в комнате егора — пожарные лестницы, как оказалось, отличный способ передвижения. киса так и не понял, почему все так стремались — всего то с чужого балкона на карниз, и уже у мела в окне, через форточку. — тише, кис! я почти всё, — гена слезает с кровати, отчего рюкзак с грохотом падает на пол. в комнате места мало до ужаса, четыре человека умещаются еле-еле. — блять! — мел кидает сумку обратно на кровать. киса уже набирает в грудь воздух, чтобы возмутиться, но мел прерывает его резким жестом, вынуждая прислушаться. шаги. дверь открывается — на пороге отец егора в домашней футболке. всё замирают, не шевелясь. — егор, все нормально? уронил что-то? — мужчина стоит в двери, и остаётся только молиться, чтобы он не решил пройти в комнату. у стены зажат киса, боря — в полушаге. двинешься — пол скрипнет, и кранты. только вот кису начинает истерично крыть смехом, что сдерживать тот никогда не умел. блять. — да, все окей, пап, — мел отыгрывает на оскар, глуша попытки кислова не заржать в фальшивом кашле. — я спать думал лечь, скоро. кису распирает до слез из глаз, ещё немного, секунда, и все — кранты плану, кранты мелу и им всем вместе взятым. Боря ловит очередной приступ кашля егора, делает шаг вперёд, вжимает ваню в стену и зажимает тому рот рукой. — да, это правильно. ты ложись, ложись. чего с горлом у тебя, заболел, что-ли? рука давит сильно, глушит любые звуки, да и, когда хэнк оказывается вот так, резко, почему-то, совсем не до смеха. боря шагнул неглядя, и оказался преступно рядом, буквально вдавливая кису в стену всем своим телом, а сейчас утыкается в шею горячим дыханием, судорожным и сбитым. ожоги останутся, так близко этот невесомый совсем огонь, так он глушит любые мысли и страхи, так кружит голову, пьяно, до пустой и неоправданной дрожи всем телом. — что? а, да… я это, кхм, приболел что-то. отосплюсь и нормально, пап, не парься. закрывающую рот руку хочется цепануть больно зубами, цапнуть до крови палец, но положение вынуждает только дышать через раз, сбито и затаённо. взгляд цепляется за борин. — как не парься, егор, тебе ещё сейчас заболеть не хватало, конец четверти на носу. давай, ложись, и, утром прополоскай горло обязательно. без фокусов, ладно? глаза к глазам. лёгкие жжёт от нехватки воздуха, грудину — от колотящегося сердца. киса в целом как один большой пожар, пылает общим единым огнём беспрерывным, негаснущим. не тем, что греет, а тем, что леса сжигает своей хаотичной потерянностью и масштабом. дышать нечем — и не из-за зажатого рта. — да-да, я понял, пап, все будет. ну, я лягу? боря сглатывает, смотрит неотрывно. немигая. — да, спокойной ночи, сын. в глазах чужих не тонется — в них засасывает пучиной, тянет, медленно и тягуче, безысходно. всё тело затягивает этой сладкой нугой, что стягивает витающее напряжение в провода, которыми они перетянуты поверх мышц и костей. двинешься — ебанет током насмерть. вот оно, всё их естество. дверь с щелчком закрывается. гена тут же слетает с кровати, заходясь давленным смехом и громким дыханием, мел кидает в него подушку, сам еле отходя от прикатившего адреналина, хватает рюкзак, двигаясь в сторону окна… всё кажется таким ненужным и ненастоящим. реальное — руки, дыхание, глаза рядом. и всё на этом. остальное — глупая и ненужная никому выдумка. — кис, хэнк, вы чё там застряли? — гена уже был на половину в окне, а мел, видимо уже добрался до пожарной лестницы. — сами первые рвались лезть! хэнк убирает руку, отходит резво, назад двигаясь. пожар стихает в секунду, становится холодно, зябко тут же, будто ветром обдуло. — да, идём, — хэнк отлетел неловко в сторону, не зная куда себя самого деть, оглянулся тут же, потеряно и смущённо, снова встречаясь с кисиным взглядом. тот дышал мелко и загнано, будто бы не был лишён доступа к свободному кислороду добрые минуты полторы. — кис, идёшь? — угу, — ваня прокашлялся, словно скурил пачку за раз, глубоко, долго. — я-то иду, это вы чего там возитесь, акробаты, блять? дыхание шло тяжело и через силу, но шаг от стены вернул в реальность — словно лампочка перестала мигать, метаться между теменью и светом. ощущать этот слёт с грани было неприятно до боли, хотелось стонать, как от судороги в мышцах где-то под кожей, долгой и мучительной. сердце успокоило ритм — мысль об этой голой эмоции уходила всё дальше, оставаясь в комнате егора. лицо одувал холодный морской воздух, а руки цепко держались за оконную раму. 6. мерная тишина спальни рассыпается вдребезги, стоит кисе ввалиться в окно спальни хэнка. он пролезает, открывая ставню на распашку, спрыгивает на паркет, тут же нагло заваливаясь на чужую кровать, чтобы перелезть через неё и оказаться в своей любимой части комнаты. хэнка такое явление не пугает, он лишь флегматично вздыхает — привыкнуть получилось в тот момент, когда у кисы появилась любимая часть его комнаты. — здорова хинкалина, чем себя пытаешь, чего не во дворе? — киса уже перебрался к ковру — кедами, прям по нему, сука — и начал метаться стен без цели. выловил какую-то безделушку на стеллаже, взял крутить её в пальцы. — читаю, — боря даже не пытается оставаться спокойным — его правда всё это не сильно гложет. общаясь с ваней, нужно что-то большее, чтобы вывести его из себя. — правильно говорить «читал, мой дорогой друг, а сейчас уже собираюсь на улицу, потому что преисполняться в степени своей занудности я могу и в другое время». погнали, — безделушка летит на место, а киса снова оказывается у кровати. — дочитаю главу и пойдём, — боря на всю эту суматоху даже глаза от книги не отрывает. вот блять. — да потом свою бундю дочитаешь! или что мне прикажешь делать, пока ты в умного решил сыграть? — ване прям неймётся, нужно приткнуться куда-то, достать из коробки любимую игрушку и вытащить на улицу, потому что, ну, надо и все. — можешь тут подождать, — боря всё также спокоен, и, не знай ваня хэнка так долго и облуплено, подумал бы, что тот издевается. — хэнк, пошли, — киса стоит у кровати, глядя сверху вниз, и, наконец, вынуждет борю оторвать взгляд от книги и встретиться глазами. — пойдем. — когда? — я же сказал, после главы. — я сейчас хочу. — ну а я хочу почитать, кис. — да пойдееем! — кис… — я же не отьебусь. — я и не прошу. — мешать тебе буду. — удачи в этом. — ты ж всё равно не сможешь почитать тогда. — нет, я просто дольше буду читать главу. — а когда пойдём? — когда я её дочитаю. вот сука. киса взвывает тихо от безысходности ситуации, потому что, спорить о таком с борей и выйти победителем — даже для него сложно. можно было бы забить хуй, вылезти обратно на улицу, предварительно постояв кедами на чужой кровати, пойти вытащить мела или гену, но даже в теории эта идея вызвала лишь скуку. кисе хочется борю, а не кого-то ещё. так что, приходится действовать по наитию: обычно за это наитие кисе дают пизды, но проверить актуальность вывода никогда не повредит. ваня кидается на кровать резво, в сторону хэнка, хватает синий переплёт прямо из рук, мечется в сторону, но чужие руки успевают перехватить за попавшееся в поле зрение бедро, удерживая –киса летит на кровать боком. хэнк валится сверху, пытаясь забрать свою собственность, киса только пихаться сильнее начинает, руку выставляет свободную, давит ногой другу куда-то в живот, а книгу в свободной руке тянет далеко за кровать — дотянуться не получается, да и сопротивление в виде трёх конечностей, активно пытающихся его отпиздить, не то чтобы упрощают задачу. — сдавайся, хинкалина! — хэнк пытается ещё несколько раз перехватить чужую руку и выхватить книгу, но киса только дальше вытягивает тонкую ладонь. — да иди ты, блять! — боря вырывается вперёд, извернувшись над чужим телом, и перехватывает кисино запястье рукой, удерживая. равновесие совсем потерялось — хэнк еле держится на второй руке, чтобы не упасть всем телом, вдавливая кису в кровать. — ну, тогда так, — в глаза сверкает что-то задорное и демоническое, будто в зрачках пролили свежий бензин, и он переливается на солнце опасной лужицей радужки. бросить внутрь горящую зажигалку возникает спонтанным желанием где-то на подкорке. ваня дёргает голову вверх, утыкается птичьим поцелуем в чужие губы секундно, и падает назад на твёрдый диван затылком. план в действии — хэнк полностью выведен из игры. рука больше не сжимает поверх вен, книгу можно схватить, сбежать в другую часть комнаты, спрятать, выкинуть. ведь в этом и была суть? боря смотрит сначала тупо и неотрывно, прямо в глаза, вдох к вдоху, так близко и звеняще тихо в плывущем чувстве пространства. единственное, что слышно — мелкое дыхание двух тел, видно — уголь зрачков с океаном радужек. у кисы — пылающий бензин, у хэнка — болото, в котором тонешь по лёгкие, погибая с улыбкой на бездыханном лице. чувствуются только удары сердца скрещённых грудных клеток, синхрон урагана внутри, пытающегося пробиться сквозь решётки рёбер, а напряжение перебивает любые запахи комнаты, оставляя только аромат чужой шеи, тела, дыхания, оно пробирает рецепторы один за одним. хэнк без спроса и разрешения занял собой все органы чувств, став его шестым, выделив себе личное место в душе и теле, выкопав ложечкой мерно, сквозь кровь и плоть, добравшись прямиком до сердца, вплёлся в каждую его мышцу, пульсировать стал внутри каждым вдохом, срастаясь с артериями и венами по одной, беспрерывно. так, что уже не разнять. хэнк наклоняется вниз, уверенно, явно, и накрывает губы своими. и это пиздец и край разом, конец и начало перемешанные в грязную муть на палитре, но именно этот оттенок грязного золота у кисы всегда был любимее всех. он целует в ответ, напором срывая любые шансы потом отшутиться или закончить, отдавая хэнку право занять самолично созданное им место в собственной душе. занимая такое же в его теле, под кожей, где-то меж рёбер, внутри их самих, пересчитав каждое по одному, сбившись, и начав заново, и так по вечному кругу без конца и края, теряясь в сансаре его, оставаясь частицами в млечном пути чужой жизни. поцелуй долгий, нежный, медленно пьяный, бездыханный совсем, такой, после которого дышат глубоко и с болью, чтобы не сорваться на полные голода вдохи полной грудью. — это ты проиграл, получается, — киса шепчет так тихо, словно боится сам себя разбудить из этого сна громким голосом. книга падает глухо совсем на ковёр. — получается, что так, — хэнк не отрывает ни взгляда, ни губ, ни тела, только сплетает пальцы руки, что сжимала кисино запястье, с его пальцами. аккуратно совсем, словно сломать боится. дышат вместе, выдыхая в чужие губы горячий воздух. уже не жжёт. только греет.