Sweet dream

Слабейший. Во власти его объятий, нетерпеливых смазанных касаний по ноющим мышцам: слишком много проклятий в последнее время. И с губ его срываются одно за одним, ругая, что заставил ждать так долго. Перед «Я так скучал» слабейший. Шёпотом на ухо, рвано, специально, изводя. Самой банальной однозначностью, каждый шумный выдох — отдельным выстрелом. «Я тоже скучал» — невысказанное, потерянное в километрах и времени, смытое с рук вместе с чужой кровью. Обязательно с антибактериальным мылом. С души — гадким-гадким джином без тоника, чтобы такой же чистый вкус, без примесей, чтобы как у тоски. Чтобы как признание в том, что слабейший, — добровольно и с вертолётами, до которых всегда напивается, прежде чем увидеться. Как под градусом — от его поцелуев. Таких же смазанных, как касания. Так же везде. С той же ухмылкой: — Слабейший. И признание дрогнувшим голосом: — Лишь перед тобой. Как если сказать: «Это ты со мной сделал», — только смысл от этого едва ли приобретает значительную метаморфозу. Разницу в словах вцеловывает в нежную кожу. Как клятву. Как подтверждение. Как доказательство. «Мне ни за что не одолеть тебя». «Мне. От тебя. Ни за что. Не вылечиться». Прижаться к его губам своими губами. Не дать ему подмять под себя, нависнув сверху и широко раздвинув его ноги. Устроиться между них так по-наглому. Так по-собственнически. Так, как если у них правда много времени на прелюдии. Не встретиться с сопротивлением — значит, получить согласие оттрахать его до северного сияния перед глазами. Он совсем не против в этот раз побыть снизу. Не просто секс — исповедь. Рассказывать, как себя ненавидит, — каждым поцелуем. Каждым касанием — рисовать на коже извинения, забыв, что не искусный художник, а любитель. Самоучка. Демонстрировать, как научился смешивать сожаление с обещаниями в одной палитре, — грубыми толчками. Осталось только выбросить из головы, что слабейший. Вовремя осознать, что никакого северного сияния, если просто продолжит безобидно тереться, как подросток. — Ну же, Сатору… Трахни меня. Напоминание. Перед голосом его тоже — слабейший. Перед просьбами язвительным тоном, с усмешкой, до мурашек. Изумительное крошево скрипучей на зубах уязвимости — удовольствие. Самый вкусный ужин. Самая приятная потеря — та, что воли. Сдавленный стон с обрушившейся куда-то книзу безысходностью, саднящей тысячью невысказанных «блять»: благородное происхождение не позволяет материться. Неозвученные «Как же мне тебя не хватает» просятся наружу слезами. Не виделись — сколько-то жизней. Вечность целую, мучительную. Непреодолимую печаль. С прошлой ночи. Перед выдохами его прерывистыми слабейший. Тихими, едва слышными. Не умеет трахать его громко. Зато удовольствие дарит — до следов от зубов у себя на шее, горящих на спине и бёдрах царапин и перепачканных спермой простыней: по одному разу никогда не кончают. — Не оставляй меня больше… Серией разрывающих, смертельных выстрелов — в мозг, в сердце, в лёгкие. Не просыпаться бы только. Научиться запивать джин тоником, чтобы так не пьянеть. Чтобы языком не просто вылизывать его шею, обещая навсегда остаться с ним лишь влажными полосами, но и говорить этим языком. Перекатывать на нём слова, выпуская их шёпотом на ухо. «Никогда. Никогда тебя не оставлю». — Сатору… пожалуйста. От запаха его — слабейший. И от тела тепла. Умопомрачительно — помнить их. Задыхаться сейчас и тлеть, как когда всё было по-настоящему. Встречи по ночам — тоже встречи. Только невозможно — чтобы так мозг обманывал. Чтобы и касания обжигали всё ещё. Чтобы от поцелуев сносило крышу. Чтобы так до сих пор от него был зависим. Жить невозможно, зная, что больше никогда не получится сказать о том, как сильно его любил. Что жаль — пиздец. Что виноват во всём, что с ним случилось. — Прости… Одним звуком гортанным. Неразборчиво. Сонно. В полном одиночестве, но с ощущением тепла его тела своими ладонями. И слезами душащими — снова проснулся в этой реальности, где после двух стаканов грёбаного джина отрубился за столом.