see how the hands go? waving goodbye

      Му Цин не издает ни звука, когда падает.       Это странно и противоречит всему, что Фэн Синь знает о нем; вращающиеся стальные глаза, отражающие сверкающее золото на солнце, лицо искажено чем-то свирепым. Му Цин, каким бы сдержанным и исполненным достоинства он ни был, никогда не боялся высказывать свое мнение ясно и громко, особенно по отношению к Фэн Синю. Му Цин не проиграл. Му Цин не дрогнул.       И вот, со странным чувством неправильности он наблюдает, как тот падает на поле боя.       Беззвучно падает бог, могучее оружие выскальзывает из его рук на скалу, тело падает навзничь в грязь. Фэн Синь даже не слышит тихого стука, который он должен издать, когда падает, и это беззвучно, и это тихо, и это пугает.       Мгновение Фэн Синь стоит среди огня и камня, сердце громко стучит в ушах, когда он запечатлевает это зрелище в своем сознании. Скрюченное тело Му Цина среди пламени, серебристые волосы развились нимбом под ним. Ожоги на его коже. Канга все еще обвивала его запястье, выделяясь на фоне пламени, полыхающего вокруг них.       Му Цин? Думает тогда маленькая дрожащая часть его, все еще юными и широко раскрытыми глазами наблюдая, как огонь лижет серебряные пряди. Му Цин?       Рядом с ним стоит Се Лянь, кожа испачкана кровью, янтарные глаза в свете костра кажутся темными и дикими.       — Нет, — шепчет Се Лянь, слова слетают с его губ, как отчаянная молитва. — Нет…       Наступает момент, когда все замирает, и Фэн Синь просто дышит, чувствуя себя очень очень маленьким под пристальным взглядом бескрайнего неба — а затем битва разгорается снова. Он проходит мимо во вспышках красного, и огня, и Се Ляня, его лицо искажено горем так, как Фэн Синь не видел веками. Все сливается воедино, пока то, что он помнит — это жар, белая маска и глухой удар его кулака по плоти.       В какой-то момент во время боя он оказывается рядом с Му Цином. Он окровавлен и обожжен, его нетронутые волосы растрепаны. Красный цвет крови на его светлой коже резок, и Му Цин выглядит намного меньше и худощавее, лежа в грязи, с потускневшими от жары глазами и полуприкрытыми веками. Даже всего за несколько часов до этого, если бы кто-нибудь сказал ему, что великий генерал Сюаньчжэнь будет хрупким, Фэн Синь смеялся бы до самой своей могилы. Теперь, когда он смотрит на окровавленные губы Му Цина, «хрупкий» — единственное слово, которое приходит ему на ум, и что-то в груди болит так сильно, что он не может дышать.       Му Цину всегда шло красное. Несмотря на его холодный цвет лица, красный был единственным, который он мог использовать для описания себя. Яркий, контрастный красный, теплый, как солнечный свет, который окрасил бы его кожу в золотой цвет, заставляя его сиять, как мед, в глазах плясали огоньки, когда он поднял взгляд, выглядя богом, которым он и был.       Фэн Синь не думает, что этот красный ему идет. Он приглушенный, унылый и уродливый — все то, чем Му Цин никогда не был и никогда не будет.       — А-Синь, — выдыхает Му Цин, вдыхая удушливый воздух горной вершины, и в его глазах, когда он смотрит на него снизу вверх, есть что-то отчаянное и скорбное. Фэн Синь не может заставить себя прикоснуться. Прикосновение сделало бы это реальным, а это не может быть реальным. Этого не может быть на самом деле.       — А-Синь, — в словах Му Цина звучит глубокая скорбь, губы кривятся в ироничной усмешке. — Ты победил.       Воздух неподвижен.       Победил? Фэн Синь не чувствует себя победителем. Он проигрывает. Он проигрывает, и в этом моменте нет ничего победоносного; бог, сидящий в грязи, запятнанный кровью, сдерживающий слезы, пока жизнь забирает, забирает и забирает его.       — Не умирай, — говорит ему Му Цин, слова звучат криво, но губы кривятся, и несколько тихих слезинок скатываются по щекам. Фэн Синь не видел Му Цина плачущим более восьмисот лет. Он не может дышать.       Му Цин? Думает он, потому что не может говорить, горло забито чем-то гораздо большим, чем он сам. Мир тих, и Му Цин тих, и он не должен быть таким — но он тих, и он остается тихим, глядя на него снизу вверх с выражением, которому Фэн Синь не может дать названия, несмотря на бесчисленные годы, которые они провели бок о бок.       Глаза Му Цина закрываются.       Му Цин больше не встает.

———

      В тот день пять человек поднимаются на гору Тунлу, когда солнце встает над магмой.       А сходят только двое.

———

      (Может быть, вообще никто не сходит).

———

      Чжаньмадао Му Цина тяжело лежит в руках Фэн Синя.       Он Бог Войны — ни одно оружие не должно быть для него слишком тяжелым, тем более такая тонкая замысловатая штука, как сабля, лезвие которой блестит серебром и достаточно острое, чтобы разрезать камень, но, тем не менее, оно царапает его кожу. В его толстых загорелых пальцах оно выглядит неправильно, и разве не в этом все дело? Фэн Синь думает об этом, сглатывая подступившую к горлу желчь. Ничто не казалось правильным с того момента, как чжаньмадао выскользнула из пальцев своего хозяина. С тех пор, как он ударился о землю.       Фэн Синь чувствует, как его охватывает внезапная приглушенная ярость, когда он смотрит вниз на оружие в своих руках. Му Цин никогда бы не позволил своему ценному оружию — верному вассалу, который вырос во что-то еще большее в руках своего хозяина — получить даже пылинку. Чжаньмадао подвела своего хозяина. Его хозяина здесь больше нет.       Он чувствует себя почти глупо из-за того, что так разозлился на кусок металла. Это всего лишь сабля, и это всего лишь неодушевленный предмет, созданный для того, чтобы его держал Бог. Оружие не подвело. На самом деле оно оставалось острым, отполированным и смертельно опасным до самого конца, даже когда пронзило вулканическую породу вместо плоти.       Это всего лишь кусок металла.       И все же оно лежит, поблескивая, на его ладони, невероятно тяжелое.       Дворец Му Цина разительно отличается от его собственного. Его дворец построен на смелых драматичных линиях золотого и красного цветов, нарисованных закрученными петлями и поражающих величием, но дворец Му Цина чистый, отполированный и отделан серебром. Мебели расставлено минимум, но стены излучают спокойную красоту, простой, но замысловатый дизайн. Куда бы Фэн Синь ни повернулся, он видит Му Цина, Му Цина и Му Цина, и он хочет...       Он хочет видеть бледную руку Му Цина, сжимающую свою саблю. Он хочет видеть Му Цина, потягивающего чай за боковым столиком, в аккуратно сложенной мантии, с серебристыми волосами, элегантно струящимися по спинке стула. Он хочет, чтобы Му Цин был рядом, шел слева от него, всегда слева, теплый и язвительный.       Он хочет...       Есть много вещей, которых он хочет, с такой жгучей болью стоя посреди зала дворца, принадлежащего мертвому, но серебряные стены остаются холодными и высокими, поэтому Фэн Синь крепче сжимает чжаньмадао и поднимается по лестнице.       На маленьком письменном столе посреди коридора второго этажа лежат свитки, собранные в аккуратную стопку, и Фэн Синь, проходя мимо, думает: Му Цин всегда такой организованный. У окна стоит серебряный цветок — и, конечно, Фэн Синь не знает его названия — но он видит, как распускаются лепестки, и думает: О, он подходит к волосам Му Цина. В стене все еще есть небольшая вмятина там, где он проходит мимо дверного проема, и сердце Фэн Синя щемит от такого ослепляющего пыла, когда он думает: Здесь была наша последняя ссора.       На перилах третьего коридора есть портрет.       На нем изображен Сяньлэ во всей красе своего расцвета, мягкие золотистые тона проступают сквозь бумагу, очерчивая слабое сияние тысяч фонарей, мягко поднимающихся в ночное небо под дуновением ветра, тянущихся к луне. Картина гладкая, изящная, и она защищена двумя тщательно прорисованными амулетами, так что на ней навсегда запечатлена мертвая страна, застывшая во времени. Почерк на амулетах очень, очень знакомый.       Фэн Синь думает, что он мог бы немного поплакать, глядя на изображение, чжаньмадао тяжелеет в его руках, а на сердце становится еще тяжелее.

———

      (Летний воздух теплый, он касается его щек, и Фэн Синь лежит в траве, позволяя колючим шипам касаться его кожи. Ночь прохладная, но Фэн Синь все еще весь липкий, его рубашка мокрая от пота на спине. Му Цин лежит рядом с ним, длинные каштановые волосы щекочут ему нос, а Фэн Синь обязательно громко жалуется, и они немного катаются по земле и смеются, легко и беззаботно, наслаждаясь лаской летних звезд.       Бледная рука Му Цина потеет, когда она сжимает его собственную. Они лежат плашмя на траве, хихикая и считая фонарики, мерцающие оранжевым, когда они покачиваются в ночном море. В конечном итоге им неизбежно приходится пересчитывать снова и снова, потому что они теряют счет числам каждый раз, когда кто-то из них затевает мелкую ссору, и они со смехом падают на траву.       Самое большее, что они насчитали — 1248.       В темноте край кожи Му Цина светится серебром и золотом под пристальным взглядом луны и тысяч желаний, парящих в небе. И вот они лежат, тесно прижавшись друг к другу, у них кружится голова — два молодых подростка, переплетенных друг с другом, свидетелями чего являются только звезды.       В глазах Му Цина отражаются сотни золотых фонариков, лицо мягкое и открытое, такого, Фэн Синь уверен, он никогда не видел. Их руки липкие, когда они прижимаются друг к другу, но мысль о том, чтобы отстраниться, даже не мелькает у него в голове.       Это первый раз, когда Фэн Синь называет Му Цина красивым, давно забытой летней ночью на травянистом склоне давно исчезнувшего города. Му Цин покраснел, и они придвинулись так близко, что их носы соприкоснулись, нежные и восторженные от глупой зарождающейся любви.       Сяньлэ разрушается где-то между этим летним фестивалем и следующим.       Любви нет места в том, что последует затем).

———

      Фэн Синь не перестает находить следы Му Цина по всему дворцу.       Они повсюду, впиваются в его пустую плоть, пока все, о чем он может думать — это Му Цин, Му Цин, Му Цин. Как молитва, как проклятие, как ужасное напоминание о том, чего он никогда не сможет вернуть.       Я не победил, в отчаянии говорит он им каждый раз, когда поворачивается. Я не победил, я не победил.       Фэн Синь ставит чжаньмадао на место в центре арсенала и думает, что-то отчаянное и слабеющее внутри него, Му Цин.       Му Цин, я не победил.       Му Цин.

———

      (Это было еще одно, из-за чего они ссорились. Фэн Синь и Му Цин ссорились из-за множества вещей, постоянно препираясь взад и вперед. В этот момент казалось, что у них был миллион соревнований, миллиард ставок и бесчисленное количество драк.       Фэн Синь не помнит, как началась драка. Он не помнит, какие слова он бросил со злобным пылом, и не знает, какие язвительные замечания Му Цин, должно быть, сказал в ответ. Но что он помнит, так это то, что он сказал в середине.       — Почему бы тебе тогда просто не пойти и не умереть? — он зарычал, оскалив зубы, и сердце его обливалось кровью. Он был мрачен и хмелел от гнева, от которого кружилась голова, и слова вырвались сами собой. Он помнит, как Му Цин дрогнул, его невозмутимый вид исчез на один душераздирающий, поразительный момент, чтобы показать боль, промелькнувшую в каждом уголке его лица, а Фэн Синь был так зол, но это выражение разрывало его легкие, пока они не заболели.       Они стояли в каменном молчании, Фэн Синь был слишком зол, чтобы признать, что перешел границы дозволенного, а лицо Му Цина было пустым и холодным, такого Фэн Синь не видел обращенным к нему уже очень, очень давно.       — Я бы никогда не умер раньше тебя, ты, тупоголовый дурак, — ответил Му Цин с горящими от ярости глазами и холодным голосом. Не было и намека на боль, которая отразилась на его лице на мимолетный, похожий на сон миг, и Фэн Синь сквозь красную дымку подумал, не почудилось ли ему это. А потом они снова поссорились, бросая друг в друга язвительные слова, пока почти не смогли притвориться, что все их отношения сводятся к этому — к неистовому желанию причинять боль, причинять боль и причинять боль без задней мысли. Как будто ничего не осталось от того мягкого, спокойного, что у них было общего.       И на этом все закончилось; еще один из их бессмысленных бесчисленных споров за все время их восьмисотлетнего знакомства.       Фэн Синь забывает о том моменте, об этом смертельном пари, которое они заключили в порыве гнева, и он не вспоминает об этом снова, пока не оказывается на коленях в грязи, глядя в лицо Му Цина, и тот поднимает взгляд, кривя губы.       — Ты победил, — говорит ему Му Цин, и Фэн Синь жалеет, что они заключили это пари, что он никогда ничего не говорил, что он был тем, кто проиграл вместо этого.)

———

      Проходит год, медленно и неуклонно. Невыносимо. Смутно.       Фэн Синь подписывает его бумаги, слушает его молитвы. Он сидит в своем дворце, изгоняет демонов.       Он сидит с Се Лянем на открытом заднем дворе святилища Пуци и ест вишни, которые они собрали на горе Тайцан голыми руками. Вишни сладкие у него на языке, и иногда он ловит, как Се Лянь отворачивается в сторону, рот уже открыт, на языке вертятся нежные слова, прежде чем он запихивает вишню в губы, поспешно, слишком поспешно, своими перепачканными красным пальцами. Иногда Фэн Синь чувствует слева от себя ужасно знакомое присутствие, и он ничего не может сделать, кроме как жевать вишню и крепко зажмуриваться, глаза становятся влажными и теплыми от иллюзии, которой суждено закончиться, когда подует ветер.       Они выплевывают вишневые косточки через двор, в песок, и смеются над этим, глаза темнеют, а губы кривятся во что-то печальное и тоскующее, но смех все равно вырывается наружу. Скоро им придется остановиться, так как солнце коснется горизонта и начнет клониться к закату. И тогда им придется подмести пустые тропы и навести порядок во дворе.       Фэн Синь смотрит на Се Ляня, сидящего бок о бок. Два разрушенных Бога, поедающие вишни в пустом святилище. Губы Се Ляня такие же красные, как и его пальцы, и они толще, чем у Му Цина. Более пухлые. Он закрывает глаза от боли в груди.       Вишни сладкие у него на языке, косточки с мягким стуком падают на землю на другом конце святилища, дует нежный ветер.       Глаза Се Ляня потускнели. Темнее, чем он когда-либо видел, и иногда это пугает его, когда он смотрит в лицо тому, кого знал веками и служил еще дольше. Его пугает это мрачное, лишенное выражения лицо, потому что оно напоминает ему о днях, которые никогда не вернутся, и о чувстве вины, которое он не может вынести.       Чжаньмадао, которая подвела своего хозяина. Слуга, который сделал то же самое.       В чем разница?       Фэн Синь думает, что теперь он может понимать немного лучше. Се Лянь проиграл, и теперь Фэн Синь знает, что от этого никогда не оправиться. Потеря — такое маленькое, незначительное слово для обозначения чего-то, что ломается.       — Тайзцы Дянься, — говорит он однажды тихим голосом, похожим на то, как вишневые косточки осыпаются вместе с солнцем. — Мне жаль, — Се Лянь оборачивается, и там Саньлан, два слова, имя, выгравированные на его коже, костях и губах. И его глаза темные, такие темные, но они также нежны ко всем моментам, которые разлучили их.       — Мне тоже, Фэн Синь, — говорит Се Лянь.       Солнце садится, и они встают вместе, чтобы сметать с земли вишневые косточки. Сейчас людей как раз хватает на такое количество метел.       И все.       Вот и все.

———

      (Му Цин стоит у двери, выглядя красивым, пышущим здоровьем и живым.       Фэн Синь медленно встает, вишневые косточки сыплются с его пальцев. Му Цин приподнимает бровь, не впечатленный и не удивленный. Он ухмыляется, скрещивая руки на груди, его мягкое бледное лицо сияет ореолом в лучах заката. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, что угодно, но тут Фэн Синь вскакивает на ноги и бросается вперед.       Его разум гудит. Эмоции захватывают разум и переполняют его.       — Му Цин! — произносит он, слова застревают у него в горле, как жалобная молитва, а затем его тело двигается без его разрешения. Он не знает, что говорит. Это нечто утраченное во времени, вырванное из памяти, как призрак. Что он точно знает, так это то, что он говорит, даже не открывая рта, а Му Цин стоит у двери, рассыпав рис по всему полу.       Му Цин дрожит, замечает он с подступающей тошнотой. На его лице так много боли, которую может увидеть Фэн Синь — все рваные края его сердца запечатлены в опустошенных чертах лица — и Фэн Синю больно, больно, больно. Ему хочется кричать, ему хочется рыдать, ему хочется прижать Му Цина к себе и шептать его имя, снова и снова, в его волосы.       Нет, нет, нет, думает он, сердце в отчаянии бьется вдребезги на полу рядом с мешком риса и серебром. Нет, нет, нет, нет.       Не уходи, он хочет умолять, он хочет встать на колени и выплакаться в землю, чтобы небеса услышали, но Фэн Синь не двигается с места, и Му Цин, молодой и уязвимый во всех неправильных отношениях, уходит, к его ботинкам прилипли рисовые зернышки. Я скучаю по тебе — думает он, и это заявление обжигает.)

———

      Фэн Синь просыпается.       Он не плачет, но все равно думает, что внутри него что-то сломалось.

———

      Когда он отваживается выйти в главное помещение святилища, он находит Се Ляня, стоящего на коленях перед своим собственным алтарем. Фэн Синь устал так, что не может объяснить, стоя в дверях, в то время как мир спешит дальше, оставляя его наедине с ночью, чернотой и луной. Святилище выглядит почти жутковато в лунном свете, и Се Лянь — неподвижная картинка посреди всего этого; его белые одежды сияют, как маяк в тумане, длинные волосы ниспадают на одно плечо и скрывают его лицо из виду. Это выглядит почти так, как будто он молится, сложив руки перед собой по направлению к своей собственной картине.       — Се Лянь? — спрашивает он хриплым со сна голосом. Се Лянь не двигается, и на мгновение Фэн Синю кажется, что он попал в ловушку этого разрушающегося мира теней. Одинокий маленький всплеск тусклого цвета на фоне монохрома. Затем Се Лянь слегка наклоняет голову, глядя на Фэн Синя измученным взглядом.       — Фэн Синь, — он отвечает, дрожа на своем месте, и Фэн Синь переводит взгляд на картину над алтарем, где широкими уверенными мазками изображен наследный принц Сяньлэ — изящный, поразительный и удивительный во всей своей красе. Се Лянь сейчас не выглядит красивым, сидя с нечесаными волосами и покрасневшими глазами. Се Лянь больше не наследный принц.       Се Лянь вздрагивает, глаза ужасно влажные, и сердце Фэн Синя разрывается, когда он смотрит вниз на своего друга, сидящего так неподвижно и убитого горем. Он знает. Он знает, что это такое, глядя вниз на трясущиеся руки Се Ляня и боль, которая вытекает из его пальцев, как открытая рана.       Хуа Чэн, думает он, а затем резко вздыхает. Он поворачивается, чтобы посмотреть на картину, висящую над алтарем, прекрасную и величественную так, как никогда не смог бы быть Фэн Синь. Ох. Эта мысль смутно возникает в его голове, пока Фэн Синь не устает от всего этого, от этой тоски, от которой ни один из них не мог убежать. Хуа Чэн нарисовал ее.       — Как ты это делаешь? — спрашивает Фэн Синь, потому что его ребра проделывают дыры в легких, а позвоночник становится острым и зазубренным прямо в сердце. Потому что он больше не может выносить это ужасное преследование. Му Цин, Му Цин, Му Цин. Се Лянь поднимает взгляд, глаза блестят от непролитых слез, глубоко в них знакомая агония.       Се Лянь молчит, уставившись на свой алтарь остекленевшими глазами. Фэн Синь задается вопросом, молится ли он. Если его разум бормочет: Саньлан, Саньлан, Саньлан, пока даже кости тех, кто давно умер, не услышат эту ужасную историю.       — Он вернется ко мне, — шепчет Се Лянь в отчаянии, но так уверенно. — Он обязательно вернется, — Се Лянь зажмуривает глаза, выражение его лица измученное. Фэн Синю ненавистно, что он узнает это выражение на лице принца.       — Ты не можешь этого знать, — вместо этого отвечает он, обученный, как стрела на проволоке. Он не знает почему, но сейчас он так зол, глядя на Се Ляня — полного надежд, оптимистичного, замечательного Се Ляня, со своим невозможным, любящим парнем, который будет бороться зубами и ногтями, чтобы вернуться к нему. Почему, ему хочется кричать, почему?       Му Цин не стал бы бороться за возвращение к Фэн Синю.       — Я знаю, — говорит Се Лянь с непроницаемым лицом, когда снова смотрит на картину на алтаре.       — Каким образом? — рычит Фэн Синь. Он так напряжен, пальцы сжимаются в непростительные кулаки, он хочет бежать, он хочет истекать кровью, он хочет рвать и вонзать зубы в бьющуюся плоть, он хочет кричать и вопить во все, что осталось. — Как ты вообще можешь…       — Я не могу, — внезапно говорит Се Лянь, слова срываются с его губ, как ужасная правда, его янтарные глаза широко раскрыты и настолько темны, что с таким же успехом могли бы быть черными. Ужасные морщины отпечатались на его лице, заставляя казаться до последнего дюйма скорбящей, истерзанной душой, которой он и является. — Но я должен. Разве ты не видишь, Фэн Синь, я должен, — сами по себе слова тихие, но они повисают в воздухе полуночи и дразнят его. Измученное, отчаявшееся лицо Се Ляня показывает все, что происходит у него внутри, и Фэн Синь чувствует, как весь гнев покидает его, оставляя пустоту.       — Ты победил, — сказал Му Цин, а Фэн Синю хочется вернуться и ударить его по глупому умирающему лицу, когда он это говорит, встряхнуть его взад-вперед и закричать в его тусклые серые глаза: Это победа? Ты думаешь, это победа? Почему ты так поступил со мной?       — Он ждал меня восемьсот лет, — говорит Се Лянь хриплым голосом. Уставшим. А потом он улыбается, криво, как не следовало бы. — Будет справедливо, если я подожду восемьсот лет взамен.       Му Цин был рядом с ним даже дольше, чем восемьсот лет. Плечом к плечу. Спина к спине. Кулак к кулаку.       Но что, если этого недостаточно? Хочет спросить его Фэн Синь, пряча лицо в ладонях.       Что, если он не вернется?       Он не произносит этого вслух, потому что Се Лянь отвернулся, снова глядя на свою картину, будто она могла вернуть Хуа Чэна домой.

———

      (Фэн Синь однажды зажег единственный фонарь для Му Цина.       Он нашел его в развалинах того, что когда-то было Сяньлэ, посмотрел на него и невольно вспомнил ту ночь в траве. Он проклинал — проклинал фонарь за то, что каким-то образом выжил среди обломков, проклинал Се Ляня и Му Цина за то, что их не было рядом, чтобы увидеть его вместе с ним, и он проклинал себя за то, что цеплялся за такое печальное воспоминание.       И все же он пробрался через руины, сжимая фонарь в руках, как будто тот мог разлететься вдребезги, и нашел холм под звездами, сожженный и разрушенный. Он стоял там и смотрел, как поднимается фонарь, и позволил себе отпустить все теплое, томительное, что осталось в его сердце.       Он выжег этот фонарь в своем сознании; мягкое золотое сияние, которое он излучал над разрушенным городом, поднимаясь к облакам.       Он задается вопросом, зажигал ли Му Цин когда-нибудь для него фонари.)

———

      Когда он входит, во дворце Сюаньчжэня кипит деятельность. Фэн Синь оглядывается по сторонам, невероятно смущенный, потому что после горы Тунлу во дворце практически не было активности в те несколько раз, когда он приходил. Он стоит посреди этого хаоса, чувствуя себя не в своей тарелке и немного напуганный.       — Генерал Наньян? — он слышит, как кто-то зовет его сквозь шум, а затем очень знакомый младший чиновник вырывается из суматохи, бросая команды через плечо, когда спешит к нему. Его волосы выбились из тщательно собранного пучка на макушке, руки уже полны новых свитков. Выглядящий крайне измотанным мужчина говорит:       — Генерал Наньян, по какому поводу? — мужчина, которого Фэн Синь помнит как заместителя генерала Му Цина и второго по старшинству, Цуй Фэнь, выпрямляется, тщетно пытаясь придать себе более презентабельный вид.       — Что… — ошеломленно начинает Фэн Синь. — Что, черт, здесь происходит? — при этих словах Цуй Фэнь вздрагивает, глядя на него подозрительными серебристыми глазами, которые так похожи на глаза Му Цина, что это причиняет боль.       (Цуй Фэнь всегда напоминал Фэн Синю Му Цина. Доверься Му Цину, чтобы он отправился туда и нашел заместителя генерала, который был, по сути, его копией. Цуй Фэнь умен, чопорен и устрашающ, когда хочет, не говоря уже о том, что он не боится противостоять даже Фэн Синю. Цуй Фэнь, хотя и моложе других небесных чиновников, храбр, респектабелен и язвителен, что делает его популярным во дворце Сюаньчжэнь и вызывает неохотное уважение Фэн Синя. Цуй Фэнь также лоялен до предела, особенно по отношению к своему генералу.       Иногда, когда Фэн Синь был в особенно плохом настроении, он ругался в тренировочном зале, говоря, что, по крайней мере, кто-то во дворце Сюаньчжэнь лоялен, и это оставляло неприятный привкус на его языке до конца дня.       Иногда он заглядывал в поразительно серые глаза мальчика, видел Му Цина в каждом уголке, и какая-то маленькая, любящая его часть думала о фонарях и летних ночах.)       — Ой! — Цуй Фэнь вздрагивает, все еще подозрительно поглядывая на него. Но Цуй Фэнь умен, и он знает, какие сложные отношения были у двух генералов, и смягчается, совсем немного. — Ну, я просто подумал, что… Что я не мог допустить снижения нагрузки на дворец Сюаньчжэнь, потому что, когда генерал Сюаньчжэнь вернется сюда, я хочу, чтобы он… смог расслабиться и… и обрести душевный покой, — Цуй Фэнь выглядит нехарактерно нервным, он делает глубокий вдох, прежде чем снова взять себя в руки. Молодой человек выглядит усталым, и в глазах печаль из-за отсутствия его генерала, но он непоколебим в своей вере.       Фэн Синь. Фэн Синю больно.       — Наш генерал учил нас быть прилежными и организованными, — Цуй Фэнь заявляет сильным голосом, несмотря на усталость, которая явно давит на него. Нагрузка Бога, особенно такого могущественного, как Му Цин, была не из тех, с которыми легко справиться. — Ах… — Цуй Фэнь запинается. — Но… Да, это было… Тяжело, — признает он, его губы изгибаются в тихой, почти виноватой гримасе.       Фэн Синь делает глубокий вдох, глядя сверху вниз на стоящего перед ним человека, готового сражаться за Бога, который, возможно, никогда не вернется. Он оглядывается вокруг, на всех суетящихся вокруг рабочих, выражение их лиц измученное, но решительное. Во дворце уже несколько месяцев не было такого оживления.       Му Цин, думает он, колеблясь. Му Цин любил своих младших чиновников. Он любил Цуй Фэня и души в нем не чаял, почти как в старшем брате, хотя и без конца отрицал этот факт.       Му Цин вернется.       Му Цин вернется. Говорит он себе, потому что не знает, что делать с собой, если не вернется. Моргая, пока зрение не прояснится, Фэн Синь смотрит вниз на Цуй Фэня и говорит:       — Я хочу помочь.

———

      Ровно через год после горы Тунлу Фэн Синь и Се Лянь вместе отправились собирать вишни на поле близ Тайцан, а когда вернулись домой, то обнаружили, что свет включен, а в котелке готовится ужин.       (Фэн Синь ненавидит себя за то, как подпрыгнуло тогда его эгоистичное, предательское сердце, выкрикивая ужасные, радостные слова о Му Цине.)       Это не Му Цин, потому что Му Цин никогда бы не пришел в святилище Пуци первым.       Вместо этого их приветствует Хуа Чэн, широко и мягко улыбаясь в лучах послеполуденного солнца, и Се Лянь всхлипывает, а затем имя Саньлана слетает с его губ, как частичка надежды, как аромат маленького цветка на ветру; великолепная молитва, которая была услышана. Фэн Синь ненавидит то, как падает его сердце при виде нежной сцены, разворачивающейся перед ним, горькое чувство подкатывает к горлу и оседает кислотой на кончике языка. Он хочет быть счастливым за своего друга, своего принца. Он хочет быть счастливым из-за того, что Хуа Чэн вернулся, даже несмотря на то, что он колючий подозрительный мудак.       Он хочет.       — Это нечестно, — шепчет что-то внутри него, и Фэн Синь приказывает этому заткнуться на хрен.       Он оставляет их наедине, выходя на крыльцо посидеть с корзинкой вишен. Ни один из них не присоединяется к нему на улице, и он их не винит — черт, они заслуживают гораздо большего после всего, через что прошли. Он сидит там, ест вишню за вишней, медленно пережевывая их во рту, прежде чем выплюнуть косточки через двор. Он не знает, сколько так проходит времени, но, в конце концов, с другой стороны лужайки лежит град вишневых косточек, и Фэн Синь больше не может есть, поэтому он сидит в каком-то ужасном, уродливом, исполненном надежды молчании, наблюдая за входом в святилище, пока солнце садится.       Му Цин не проходит через эти ворота.       Му Цин не возвращается.

———

      (Фэн Синь пытается дозваться Му Цина по личному каналу связи, всего один раз, в самый неподходящий момент. Он пьян, и у него все болит, поэтому он прикладывает два пальца к виску, произносит пароль и сидит очень долго, просто колеблясь. Он не может заставить себя произнести свое имя вслух, поэтому, наконец, с мокрыми глазами и раскрасневшимся лицом, Фэн Синь шепчет:       — А-Цин?       Он ждет, прижав пальцы к виску. Он не знает, как долго он ждет, но он ждет, и ждет долго, очень долго. Как будто тишина даст ему ответ, как будто мертвый человек вернется к жизни, и Му Цин будет там, по ту сторону, говоря:       — А-Синь?       Или:       — Ты идиот, чего ты хочешь?       Или:       — Ты победил.       Ответа, конечно, не последовало, но что-то в этом моменте, когда он сидит с пустыми бутылками вина и каналом связи, на другой стороне которой никого нет, заставляет зрение Фэн Синя расплываться на мутные влажные кусочки, жар обжигает глаза и щеки и падает на пол крошечными разбитыми каплями.)

———

      (Фэн Синь думает, что, возможно, он любит Му Цина, немного, или сильно, или ужасно сильно. Потому что чистая боль внутри него — это агония, которую он не знает, сколько еще сможет выносить.)

———

      Прошло чуть больше двух лет с тех пор, как на горе Тунлу был снесен первый храм Сюаньчжэня.       Последователи дворца Сюаньчжэня уже некоторое время сокращались, несмотря на все усилия Цуй Фэня и Фэн Синя. Потому что ничего нельзя было сделать, когда не было бога, который мог бы ответить на молитвы, оставленные, как маленькие мечты, у алтаря. И в конце концов, это достигает кульминации, когда первый храм Сюаньчжэня… «реконструируется». Например, он превращается в храм Наньяна.       Конечно, естественно, Фэн Синь — первый человек, который узнает об этом. Его уведомляют каждый раз, когда кто-то строит новый храм его имени. Но что его привлекает, так это тот факт, что этот храм находится на юго-западе, а не на юго-востоке. А именно, этот храм находится на территории Му Цина.       Он не знает, что делать с беспокойством, скручивающим его изнутри, поэтому Фэн Синь спускается, не раздумывая ни секунды, и находит дорогу в маленький, ничем не примечательный городок у края границы. Он бродит, спрашивает дорогу к храму и вскоре оказывается перед ним, не понимая, что вызывает дискомфорт в его груди.       Там есть статуя Сюаньчжэня, лежащая боком в грязи. Это камень, и он высокий, и он так похож на Му Цина, лежащего на скале среди магмы, Му Цина, покрытого ужасными красными пятнами на вершине горы, Му Цина, смотрящего на Фэн Синя большими печальными глазами.       Что-то внутри Фэн Синя разбивается вдребезги, и он смотрит вниз, на статую Му Цина, перевернутую в грязи. Он спотыкается, его шатает, его тошнит и его рвет на маленький папоротник у грунтовой дороги.

———

      Когда он возвращается, ему очень холодно. В его мозгу раздается громкий гул; Му Цин с окровавленными губами и тусклыми глазами запечатлелся в его сознании, высокий, гордый и помятый. Он не утруждает себя маскировкой. Его взгляд наполнен жгучим льдом, кулаки сжаты так сильно, что сквозь ногти сочится кровь. Внутри него возникает странная пустота, и он задается вопросом, не это ли чувствовал Се Лянь все эти годы назад, одинокий и опустошенный бесчеловечным образом.       Фэн Синь не похож на себя. Он не чувствует себя богом, но и не чувствует себя смертным.       Он не знает, что происходит с ним.       Статуя все еще там, когда он возвращается. В храме толпа людей пытается втащить его статую на алтарь. На каменной щеке Му Цина появляется пятно грязи, и внезапно Фэн Синь злится, ужасно злится. Он зол так, как никогда раньше, ярость разливается по его венам, как холодный яд, и захватывает его. Он очень спокоен, раскален добела яростью, которая кажется почти чужой.       Теперь от Фэн Синя ничего не осталось. Его здесь нет, но он есть, и он ужасно зол. Он хочет все разрушить. Он хочет вгрызаться в землю и смотреть, как она раскалывается под его пальцами, он хочет вонзить ногти в смертную плоть и вырвать жизнь из сломанных костей. Он хочет разбиться вдребезги, хочет реветь так громко, чтобы небеса обрушились на землю.       Он хочет вернуть Му Цина.       — Кто это сделал? — шипит он, и голос не тот, который он узнает, но он вырывается из него, как обжигающий вой. Он так зол, а его сердце разбито. И вот он стоит здесь, ничего не осталось от человека, которого он любил, кроме насмешливых воспоминаний и статуи, лежащей на земле, и он хочет причинять боль, снова и снова. По толпе вокруг него пробегает волна шока и благоговейного трепета, когда они узнают его в лицо.       — Генерал Наньян! — кричит кто-то, и люди становятся на колени. Он хочет оторвать им черепа и прокусывать кожу, мышцы и кости, пока его зубы не покроются красным, пока они не вернут Му Цина туда, на алтарь, где ему самое место.       — Я сделал это, — кричит пухлый дворянин, гордость сверкает в его глазах, когда он бросается вперед, кланяясь у его ног. — Я построю для вас самый благородный храм, генерал Наньян… — ему хочется упасть на колени, он хочет царапать человеческую плоть, пока его ногти не сорвутся, он хочет плакать.       Му Цин не хотел бы видеть его таким. Серые каменные глаза Му Цина смотрят на него в ответ, почти обвиняя — Му Цин не хотел бы видеть его таким.       Он протягивает руку и хватает мужчину за воротник. Он не впечатывает человека лицом в землю. Он не проламывает ему череп и не сворачивает шею. Он даже не бьет человека по лицу. Ни разу.       — Поставь ее обратно, — рычит он. Должно быть, что-то отразилось на его лице, потому что люди вокруг него замирают. Мужчина замирает и бледнеет в его руках. — Поставь статую обратно, — говорит он, чувствуя, что ломается и распадается на части, нити ослабевают и натягиваются — и он ничего не может с этим поделать.       Му Цин ушел.       Он ушел.       Люди молчат, когда ставят генерала Сюаньчжэня обратно на алтарь.       Фэн Синь делает вид, что его руки не дрожат.

———

      (Иногда, через несколько столетий после его вознесения, когда они безмолвно впадали в странную взаимную неприязнь друг к другу, у них бывали моменты затишья, после того как все колкости были израсходованы и все, что осталось — это их тела, солнце и их переплетенные истории, втоптанные в грязь позади них.       Таких моментов было немного, потому что ни он, ни Му Цин не были созданы для них; для этих нежных, почти любовных моментов.       В такие моменты дул ветер, и тишина уютно звенела вокруг них, и Му Цин — Му Цин всегда был самым милым из всех, самым прекрасным созданием, которое Фэн Синь когда-либо видел — но в эти моменты Му Цин сиял, как нечто такое, чему Фэн Синь не мог дать названия или осмелиться погубить.       Фэн Синь иногда краешком глаза поглядывал на лицо Му Цина, на изящный изгиб его шеи, а иногда он ловил на себе ответный взгляд Му Цина, в уголках серых глаз была нежность. Тогда они отводили глаза, бормоча проклятия, но в эти моменты Фэн Синь всегда что-то видел в глазах Му Цина; что-то очень мягкое и очень золотистое, подсвеченное красным, как тысяча фонарей в небе.       Фэн Синь не знает, что означает этот взгляд, но в первый и последний раз именно он украшает прекрасное лицо Му Цина, когда извергается магма.)

———

      Странное чувство не покидает его, когда Фэн Синь в конце концов снова встает, а люди быстро расходятся, шарахаясь от него, как мыши.       Ему немного кажется, что он плывет, без борьбы сопротивляясь притяжению земли. Внутри него что-то есть; что-то большое — что-то, что будет бороться, и бороться, и никогда не перестанет бороться, упрямое и мягкосердечное — и в тот день, на горе Тунлу, оно треснуло, разлетелось вдребезги и разлетелось в красную крошку. Уродливое, тусклое, окрашивающееся в красный цвет, скапливающееся в пустоте его груди; и каждый день, который приходит, маленькие кусочки этого продолжают таять, становясь красными — каждый день, когда он поворачивается, и его глаза становятся теплыми и болезненными при мысли о Му Цине.       Оно медленно поглощает его, и Фэн Синь стоит на маленькой скале в красном океане, а жидкость поднимается, как голодный прилив. Фэн Синь стоит и не двигается, и он исчезает, медленно и неуклонно. В море. В эту пустоту, которая растет у него между ребрами.       Странно, насколько ничтожным он себя чувствует, сидя в одиночестве в храме Сюаньчжэня. Статуя Му Цина стоит у алтаря, величественная и почти такая же прекрасная, как сам Му Цин — но не совсем. Ибо как могла статуя когда-либо передать то, как выглядел бы Му Цин, очерченный золотом солнца, красным светом фонарей и серебром звезд? Как могла статуя когда-либо по-настоящему понять, как Му Цин смотрел бы на него, а Фэн Синь смотрел бы в ответ, и его сердце рыдало бы в горле?       Фэн Синь не чувствует себя Богом.       Он чувствует себя марионеткой-призраком. Как будто кто-то разрезал его кожу и вынул бьющееся сердце, хрупкие кости и изнашивающиеся нервы, которые были у него внутри. Как будто он не что иное, как оболочка из кожи и пустого воздуха.       Каменные глаза Му Цина смотрят на него, почти обвиняя в приглушенном свете. Фэн Синю нечего предложить на алтарь. Он опустошен, и он спокоен, и внутри него больше не осталось борьбы, затерянной в разбивающихся волнах красного.       Фэн Синю больше нечего предложить.       Он хочет вернуться и найти того дворянина. На этот раз он хочет свернуть ему шею. Или, может быть, он хочет оторвать его голову от позвоночника. Или, может быть, он хочет впечатать его в землю, снова, снова, снова, пока само ядро земли не почувствует это бурлящее, бушующее нечто, которое настигает его. Ему хочется протянуть руку и втоптать статую в грязь, и колотить по ней кулаками до тех пор, пока его пальцы не хрустнут, и от Му Цина больше ничего не останется, а Фэн Синю не придется так себя чувствовать.       Что-то внутри него извивается, как дикое животное, с широко раскрытыми выпученными глазами и оскаленными зубами. Он хочет причинить боль, так что это должно было напугать его, но он больше ничего не чувствует.       — Фэн Синь, — раздается неуверенный голос позади него. Фэн Синь вздрагивает. Внутри него что-то холодное, мерзкое, гноится. Он не знает, что с этим делать — это ужасное скользкое ощущение, ползающее по его впалой коже. Он оборачивается, оцепенев.       Это Се Лянь, лицо искажено беспокойством. Его взгляд скользит по лицу Фэн Синя, он почти боится того, что видит в уголках его глаз. Он сглатывает.       — Фэн Синь? — он неуверенно улыбается. — Я слышал, что… что произошло. Я… Мне очень жаль, — его голос тих, глаза широко раскрыты и влажны.       Фэн Синь дышит. Его челюсть плотно сжата. Он не может ответить, потому что ужасная вещь становится только больше. Се Лянь подходит ближе, протягивая руки. Фэн Синь задается вопросом, что же он видит, раз на его лице появилось такое выражение.       — Фэн Синь, — повторяет он очень, очень тихо, словно обращаясь к испуганному животному. — У тебя кровь идет, — Фэн Синь опускает взгляд и обнаруживает, что его руки сжаты в кулаки так сильно, что слышно, как скрипит кожа. Его ногти оставили вмятины на ладонях, позволяя крови капать на землю. Она очень красная.       Ох, думает он, глядя на свои окровавленные руки. На полу лежит Му Цин; здесь нет пламени, но Му Цин все тот же, окровавленный, хрупкий и мертвый. Я снова потерпел неудачу.       — Фэн Синь! — кричит Се Лянь, оказавшись намного ближе к нему, чем он был мгновение назад. Фэн Синь слегка моргает, чувствуя себя тихим и опасным. — Фэн Синь, — повторяет Се Лянь, и в его глазах появляется что-то знакомое и отчаянное. — Фэн Синь, давай вернемся на Небеса, хорошо? Мы… Мы можем вернуться в твой дворец, — Фэн Синь не отвечает. Кровь у него под ногтями влажная и отвратительная. Возможно, это может быть его подношением; кровь бога, запятнавшая деревянный пол святилища.       — Или… Или мы можем пойти в… В храм Пуци. Фэн Синь. Фэн Синь, пожалуйста, послушай меня, пожалуйста, ты должен пойти со мной, и мы можем… Мы можем съесть вишни, — Се Лянь протягивает трясущиеся руки. Мир Фэн Синя неподвижен, и он может сосчитать каждую ресничку на глазах Се Ляня.       У Му Цина ресниц больше.       — Фэн Синь! — Се Лянь будто гремит. В его янтарных глазах так много страха. — Ты думаешь, Му Цин хотел бы видеть тебя таким? — он плачет. Му Цин возвышается позади них, твердый, серый и каменный. Его глаза, несмотря ни на что, смотрят в спину Фэн Синя.       Фэн Синь дрожит.       Он тонет, как камень в океане. Его руки в крови.       Какое это имеет значение? Хочет он сказать Се Ляню. Я уже подвел его.       — Что ты хочешь знать? — вместо этого он ловит себя на том, что спрашивает, его кожа холодна, а слова пусты. — Что ты знаешь о Му Цине?       Се Лянь отшатывается, будто ему дали пощечину.       — Уходи, — говорит он в тень и воздух, ощущая тяжелое присутствие Му Цина за своей спиной.       Се Лянь уходит.       Фэн Синь стоит неподвижно. Финал этой истории всегда один и тот же. В конце всегда остаются только Фэн Синь и Му Цин, вместе оставшиеся в пепле.       Однако на этот раз Фэн Синь один.       Фэн Синь одинок.

———

      Фэн Синь не знает, как долго он стоит на коленях перед Му Цином, но он точно знает, что тени растягиваются и падают, растягиваются и снова падают. Му Цин перед ним очень холодный. Он не говорит, не двигается и не сверкает глазами. Он не закатывает глаза и не открывает рот, чтобы позвать Фэн Синя по имени, поэтому Фэн Синь тоже молчит, ему нечего предложить, кроме себя и своих окровавленных рук.       Тишина затягивается, отражаясь от пустых стен храма, пока не начинает обретать присутствие, тихое, его можно увидеть только краем глаза, с пронзительным взглядом, который иногда напоминает ему странную, извращенную версию Му Цина. Если он закроет глаза, может притвориться, что ничего не произошло, что Му Цин все еще жив, а на его руках больше нет крови.       Неприятное чувство не проходит. Вместо этого оно только наслаждается тем, что осталось внутри него, когда тишина, которую он называет Му Цином, смотрит со своего места в углу храма, между деревянной колонной и окрашенной в серебристый цвет стеной. Внутри него бушует странная безмолвная ярость. Она очень холодная, такой, какой не должна быть ярость, и она неподвижна и бесчувственна. Фэн Синь никогда раньше не чувствовал себя так.       Фэн Синь не знает, когда Се Лянь ушел. Может быть, это было час назад. Может быть, восемьсот лет назад. Может быть, Се Лянь вообще никогда здесь не был, и тут был только Фэн Синь, стоящий на коленях перед тишиной, разрывающийся на части.       Что Фэн Синь точно знает, так это то, что в какой-то момент между одним морганием и другим Хуа Чэн стоит рядом с ним, красные одежды ярко выделяются на фоне серебра храма. Это другой оттенок, не тот красный, который окрашивает его руки и впадину в груди, но Фэн Синь решает, что все равно ненавидит этот цвет. Собиратель Цветов под Кровавым Дождем изучает его, лицо бесстрастное, а черные глаза почти любопытные, слегка наклонив голову вправо.       Фэн Синь неподвижен. Пуст.       — Вау, — наконец произносит Хуа Чэн, слегка приподнимая брови, выглядя удивленным. — Гэгэ был прав, ты действительно облажался, — молчун по имени Му Цин смотрит на него из угла слишком широко раскрытыми глазами. Фэн Синь застыл во времени. Он не может говорить. Он не может говорить, потому что его рот находится под водой, в огромном красном море вокруг него.       Хуа Чэн шумно вздыхает, присаживаясь перед ним на корточки, заглядывая ему в глаза, будто он особенно интересный образец для эксперимента.       — Не пойми меня неправильно, — говорит он, весело махая рукой. — Я здесь только ради гэгэ, так что не придумывай себе ничего.       Он ждет ответа, но руки Фэн Синя покрыты кровью, и иногда, когда он дышит, ему кажется, что он чувствует запах пепла с вершины горы, до него доносится мягкий аромат Му Цина с привкусом железа. Брови Хуа Чэна поднимаются еще выше на лбу.       — Кхм, — произносит он с задумчивым видом. — Почему бы мне не рассказать тебе, каково это — умереть, генерал Наньян? — говорит Хуа Чэн. Фэн Синь не хочет здесь находиться. Фэн Синь не хочет, чтобы Хуа Чэн был здесь, с ним. Он не хочет быть один, но он не хочет Хуа Чэна — он не хочет, не хочет, не хочет.       — Там темно, и это пугает. Ты знаешь, на что похож этот чистый хаос, генерал? Я сомневаюсь, что ты понимаешь. Ты никогда не мог себе этого представить — это ошеломляет, — говорит Хуа Чэн, даже не давая ему времени переварить услышанное. Фэн Синь расплывается. Каждый раз, когда он моргает, ему кажется, что он пропустил гораздо больше, чем следовало. — Несмотря на все это, больше ничего нет. Ты просто существуешь. У тебя нет имени, нет дома, нет принадлежности. Ты просто есть. Ты ничего не помнишь и ничего не знаешь. Это проклятое существование.       Фэн Синь больше не может дышать. По его коже бегут мурашки.       Хуа Чэн наклоняет голову, медленно моргая, как хищник.       — И это борьба. Все это — борьба, но тебе нечем бороться. Какими бы талантами ты ни обладал в своей жизни, все смывается смертью. В некотором смысле смерть ужасно справедлива. Конечно, я лучше многих, потому что я уже трижды умирал, — Фэн Синь чувствует себя очень плохо. — Ты сражаешься кулаками, зубами, ногтями и всем остальным, что у тебя есть. И может быть, если ты победишь, ты сможешь снова стать таким. Ты борешься за свое имя, свой дом и самого себя. Ты борешься за любую предыдущую жизнь, которая у тебя была, — Хуа Чэн бесстрастен. В его глазах нет жалости. Тишина становится громче, чем когда-либо, и что-то внутри Фэн Синя болит в такой агонии, что ему кажется, будто его вот-вот разорвут на части.       — Но потом становится еще хуже, — размышляет Хуа Чэн. — Потому что теперь ты все помнишь, и тогда это тяжело, потому что теперь ты знаешь, за что борешься, чтобы вернуться. Большинство людей не могут с этим справиться. Они теряют мотивацию, как только понимают, что именно у них осталось. Даже те, кто все еще сражается, сражаются не с таким рвением, как раньше. То ли потому, что теперь они помнят, каково это — чувствовать себя человеком, а не животным, то ли по какой-то другой причине. Только у тех, кто остается таким же полным ярости и дикого исступления, какими они были до жизни, есть хоть какой-то шанс выбраться оттуда, из той почерневшей ямы существования.       Фэн Синь дрожит.       — Тем не менее, я все это сделал, — Хуа Чэн говорит сквозь оскаленные зубы, губы изгибаются в пугающе обычной улыбке. — Я проделал это трижды, генерал Наньян, именно поэтому я смог вернуться даже быстрее, чем раньше. — Затем наступает тишина, и Хуа Чэн напевает в нее, как будто воздух не звенел, а тишина не кричала им в уши — так сильно, что стены храма даже могли сотрясаться. Другой мужчина, кажется, находит что-то в лице Фэн Синя, в складках загара на его щеках, и он снова улыбается.       — Но другие… Я бы предположил, что другим потребовалось бы больше времени, — говорит он. Фэн Синь слышит невысказанное имя, которое повисает между ними в воздухе, перед статуей, нависающей над ними, и тишину, которую Фэн Синь сделал реальной, и что-то разбивается вдребезги внутри него.       Фэн Синь реален, и он дрожит, и внутри него так много всего бушует и ревет, как что-то дикое и порочное. Он вскакивает на ноги, мир кружится в ослепительных цветах серебра, серого и красного, красного и красного. И кто-то кричит, воет так громко, что сотрясается земля, вырывая с корнем облака и камень. Фэн Синь кричит — он кричит и кричит, он не может видеть, он не может думать, но в его сердце столько всего, что он думает, что может сойти с ума от всего этого. Его щеки очень мокрые, и они горят, раскаленные добела, пока он не думает, что мир, возможно, тоже горит.       — Как ты смеешь! — он слышит свой крик, высокий и грохочущий, как раскаты грома над морем. — Как ты смеешь, как ты смеешь, как ты смеешь! — его трясет, и он рвет, и раздирает, и его кулаки крепко сжаты в окровавленных пальцах, костяшки мокрые. Он бьет кулаками, кусается и царапается, превращаясь в корчащийся комок ярости и слез. Чувство, обжигающее его кожу и кости — это невыносимое мягкое чувство внутри него, которое растет, вонзаясь в его сердце, и оно не умрет, и оно никуда не денется — это страдание.       — Он ушел! — он слышит свой голос, ударяя все сильнее и сильнее, зрение затуманивается красным, растекаясь по полу храма. — Он ушел… Он ушел… Он мертв! — слова вырываются из него, как боль в разбитом сердце, пальцы хрустят, кости скрипят, но Фэн Синь не может остановиться. — Он мертв! — и это — это звук бога в муках, проклятая песня, разносимая ветром и вибрацией земли к небесам.       Мир содрогается под его пальцами, скручиваясь во что-то, чему Фэн Синь не может придать смысла. В нем так много боли, поднимающейся внутри его кожи, подобно цунами, и выплескивающейся наружу.       Он здесь, и он любил Му Цина, любил его всем сердцем. Он здесь, а Му Цина нет.       Фэн Синь думает, что Му Цин, возможно, тоже любил его.       Му Цина здесь нет.       Фэн Синь кричит. Внутри него больше нет слов, только боль, с которой он не знает, что делать. Пустота, которую ничто никогда не сможет заполнить снова.       Му Цин, его сердце плачет при каждом ударе разбитого кулака о плоть. Му Цин, Му Цин. Почему ты бросил меня? Почему ты оставил меня здесь, без тебя? Почему ты никогда не говорил мне? Почему я никогда не говорил тебе?       Почему я должен был любить тебя?       — Я убил его! — рыдает Фэн Синь сквозь все это, а его собственные слова, отраженные в размытых красных линиях, светятся ему в ответ, как проклятие, проникают глубоко в грудь и обжигают. Фэн Синь задыхается. Его кулак останавливается, потому что агония сейчас слишком сильна, и он не может дышать.       Фэн Синь не может дышать.       Внезапно что-то врезается ему в щеку, отчего его шея сворачивается в сторону с такой силой, что он падает на землю. Его лицо перекашивается от боли, физической и заземляющей, и Фэн Синь задыхается, делая вдох.       Фэн Синь дышит. Его затягивает обратно в себя.       Он попал в висок Му Цина, у него сломаны костяшки пальцев, а Хуа Чэн, пошатываясь, садится перед ним, лицо в синяках и крови. Фэн Синь дрожит. Демон выплевывает сгусток крови, прежде чем обернуться и посмотреть на него, черные глаза пылают гневом.       — Я не знаю, насколько ты, блядь, идиот, генерал, но если ты серьезно думаешь, что Сюаньчжэнь мертв, тогда ты полный дурак, — Хуа Чэн шипит ядовитым тоном. — Я не знаю, о чем ты думаешь, но Сюаньчжэнь, которого я знаю — смертельно опасный, решительный, чувственный мужчина, который боролся и царапался изо всех сил, чтобы добраться туда, где он сейчас.       (— Я бы никогда не умер раньше тебя, ты тупоголовый дурак, — ответил Му Цин с горящими глазами.)       — Сюаньчжэнь возвращается, — говорит ему Хуа Чэн, окровавленное лицо искажено яростью, и впервые Фэн Синь думает, что он может ему поверить. — Так что либо ты возьмешь себя в руки, Наньян, либо я выбью из тебя все, ты меня понял? — Кровавый Дождь заметно сглатывает гнев, появившийся в его глазах и во рту, закрывает глаза и громко вздыхает. Затем он встает, насмешливо глядя сверху вниз на Фэн Синя, прежде чем повернуться и выйти из храма.       Фэн Синь сидит, растрепанный и заплаканный, на полу храма Му Цина.       Оставшись один в тишине, он опирается на свои окровавленные сломанные руки и снова плачет.

———

      Фэн Синь… Фэн Синь берет себя в руки.       Он возвращается в свой дворец с высоко поднятой головой, прищуренными глазами, расправленными плечами, выглядя могущественным богом боевых искусств, которым он и является. Цуй Фэнь замечает это и ухмыляется, немедленно привлекая его к дополнительной работе. Молодой чиновник более разговорчив, чем обычно, и когда Фэн Синь спрашивает, он просто отвечает:       — Вы выглядите счастливее, генерал, — с легкой искренней улыбкой.       Очевидно, Фэн Синя не было две недели, из-за чего небеса запаниковали — потому что им уже не хватало одного Бога Войны юга, а теперь им не хватало и другого. Работа, которая накопилась за тот короткий промежуток времени, пока он разваливался на части, действительно впечатляет. Но какая-то часть Фэн Синя рада, что у него есть то, чему он может отдаться с головой, потому что, хотя надежда тлеет в его груди, как маленький огонек, агония не совсем притупилась.       Проходит месяц, затем два, и Фэн Синь учится жить.       Его сердце болит от постоянной молитвы Му Цин, Му Цин, но на этот раз Фэн Синь позволяет этому болеть и позволяет себе смеяться над этим, думая: Му Цин, ты ублюдок, почему ты так долго?       Се Лянь и Хуа Чэн заглядывают несколько раз в неделю. Се Лянь смеется, говорит ему: ты не ошибся. Я надеюсь, что смогу узнать вас обоих лучше. И Фэн Синь все еще склоняет голову, но говорит, что тоже на это надеется. Хуа Чэн только фыркает, прищурив глаза на переносице своего заживающего носа, а Фэн Синь поднимает подбородок, чтобы с вызовом посмотреть на него в ответ.       На третий год после смерти Му Цина Фэн Синь обнаруживает, что идет бок о бок с Се Лянем, Хуа Чэн следует чуть позади них. Они идут по разрушенным останкам Сяньлэ, осторожно пробираясь через руины. Дует прохладный ветер, солнце висит высоко в небе. Они смеются, свободно гуляя по тому, что осталось от их родного города, вспоминая старые улицы и парады восьмисотлетней давности.       В конце концов они добираются до подножия холма рядом с дворцом и там остаются — три пятнышка жизни на пустоши. Никто из них точно не помнит, как сделать фонарь, который был у них восемьсот лет назад, но они — все, что осталось от некогда великой нации, и поэтому они возятся, склеивают и медленно восстанавливают эту крошечную часть Сяньлэ в виде трех маленьких оранжевых фонарей.       Начинает опускаться ночь, на горизонте появляются первые звезды. Се Лянь смотрит на него поверх фонаря, оранжевое сияние золотит его щеки. Хуа Чэн смотрит на своего гэгэ до боли нежным взглядом, и какая-то часть Фэн Синя испытывает боль, но он все равно улыбается.       — Загадай желание, Фэн Синь, — говорит ему Се Лянь, улыбаясь так нежно, будто последних восьмисот лет никогда не было и они никогда не расставались. Фэн Синь вдыхает, смаргивая слезы, поворачивается и смотрит на фонарь в своих пальцах. Он улыбается горько-сладкой улыбкой и думает, что все еще чувствует потную ладонь Му Цина в своей, когда тысячи фонарей украсили небо. Сейчас их осталось всего три, но сердце Фэн Синя все равно тоскует.       Му Цин, нежно думает он, отпуская и наблюдая, как фонарь уплывает в небо. Я любил тебя восемьсот лет, и я буду любить тебя еще восемьсот, если ты мне позволишь.       Фонарь излучает прекрасное сияние, яркое и прелестное, когда поднимается все выше и выше, достигая звезд.       Се Лянь тянется к нему, широко улыбаясь, и сжимает его руку.       Рука Се Ляня не такая, как у Му Цина, но Фэн Синь все равно любит его.

———

      Это обычный осенний день. Фэн Синь стоит в храме Пуци с пустой миской из-под вишен на крыльце, подметая вишневые косточки. На земле разбросаны сотни две листьев гинкго, и Фэн Синь пересчитывает их все, напевая себе под нос. Се Лянь и Хуа Чэн отправились на свидание, без сомнения, целуясь в каком-нибудь темном уголке. Фэн Синь вздрагивает от этой мысли, думая обо всем, на что он пожалуется Му Цину, когда вернется.       Сегодня погожий день, солнце выглядывает из-за нескольких облаков, плывущих по небу вместе с ветром. Само небо очень голубое, поэтому Фэн Синь позволяет себе смеяться, легко и свободно, навстречу ветру, потому что этот момент так прекрасен, пересчитывая листья в тишине пустого храма.       Вишневые косточки усеивают землю, оседая между листьями, и Фэн Синь собирает их одну за другой, потому что у него есть время, терпение и потому что он может. Жизнь очень, очень проста.       Позади него, у входа в храм, раздаются тихие шаги, и он хмурится — Се Лянь и Хуа Чэн определенно вернутся домой поздно, если вообще вернутся, так что это, должно быть, верующий, поскольку Се Лянь действительно начал набирать довольно много людей. Поэтому он просто продолжает подметать, позволяя тому, кто бы это ни был, чувствовать себя свободно, заходя в храм, чтобы помолиться.       Снова дует ветер, и Фэн Синь напевает, гадая, где сейчас Му Цин.       — Я наконец-то вернулся, а ты даже не обернулся, чтобы посмотреть на меня? — сухо произносит очень знакомый голос, и Фэн Синь замирает, у него перехватывает дыхание. — Как обычно, — метла выскальзывает из его трясущихся рук, и Фэн Синь поворачивается так быстро, что ему кажется, что он может споткнуться.       Му Цин стоит у входа в храм. Он милый и улыбается, и он прекрасен.       — Му Цин, — шепчет он, застыв на месте. Все его переполняющие чувства застревают в горле. Му Цин так прекрасен, на лице его обычная ухмылка. Му Цин здесь, Му Цин вернулся, Му Цин жив.       Му Цин жив.       Ветер возвращается к жизни, а Фэн Синь бежит между листьями и вишневыми косточками — он бежит так, как никогда раньше не бегал, в отчаянии. Яркая, взрывающаяся надежда зарождается в его груди, заливая теплом его глаза, пока они не становятся влажными. Му Цин ошеломленно моргает, глядя на него, и Фэн Синь делает один, два, три шага, прежде чем бросается обнимать его. Волосы Му Цина серебристые и мягкие, и от него пахнет домом — вишней, сталью и травой. Фэн Синь выдыхает, снова, снова и снова, слезы капают и пачкают одежду Му Цина. Он слышит, как сердце Му Цина мягко стучит у его ключиц, и чувствует тепло его тела — тепло сквозь одежду.       Му Цин жив.       — Я люблю тебя, — говорит он. Потому что это все, что ему осталось сказать, все, что осталось от его сердца, вернувшегося домой после трех долгих лет. — Я так сильно люблю тебя, — слова звучат слишком тихо, хрупко для его сердца. Он чувствует, как у Му Цина перехватывает дыхание там, где он прижимается к нему, и Фэн Синь только прижимается еще ближе, потому что Му Цин здесь.       — Фэн Синь, — шепчет Му Цин, дрожа. Его руки такие же потные, как и в ту ночь, восемьсот лет назад, когда он наклоняется, чтобы обхватить лицо Фэн Синя ладонями. Фэн Синь пытается прижаться еще ближе, но Му Цин с силой приподнимает его голову, пока они не оказываются лицом к лицу. Му Цин прикусывает губу, исследуя глазами его лицо в поисках чего-то, но Фэн Синь ничего не может сделать, кроме как плакать и смотреть на него в ответ большими влажными глазами.       — Фэн Синь, ты это серьезно? — спрашивает его Му Цин, будто он мог иметь в виду что-то другое. Будто Фэн Синь мог сказать, что не любит его.       — Конечно, правда, Му Цин, — выдыхает Фэн Синь в отчаянии, потому что Му Цин, поджав губы, похоже, ему не верит. — Му Цин, я любил тебя, и буду любить тебя, и никогда не перестану любить тебя. Му Цин, я люблю тебя. Люблю тебя больше, чем все, что я когда-либо чувствовал, и я буду повторять это столько раз, сколько мне нужно, чтобы ты мне поверил. Я люблю тебя, люблю тебя, я… — выражение лица Му Цина меняется.       — Черт, — перебивает его Му Цин с подозрительно влажными глазами. — Черт, заткнись. Просто… Просто заткнись, идиот, — Фэн Синь тяжело дышит, его кровоточащее сердце выставлено на всеобщее обозрение солнцу, ветру и Му Цину. Тишина громкая и долгая, и если Му Цин не ответит ему взаимностью, Фэн Синь может развалиться на части. Но Му Цин жив, и он здесь, и Фэн Синь так сильно скучал по нему, что думает, что все должно быть в порядке.       — Му Цин… — начинает Фэн Синь, потому что есть необходимость произнести имя Му Цина теперь, когда он здесь. Необходимость подтвердить, что он здесь и это реально, и после всего этого времени Му Цин вернулся к Фэн Синю. Фэн Синь не знает, какие слова он собирался сказать, и он никогда их не узнает, потому что в это мгновение Му Цин обхватывает его лицо сильными теплыми руками и притягивает к себе.       Их губы встречаются, как прикосновение прилива к берегу, как падение листьев на землю, как мягкое сияние фонаря в ночном небе. Это прекрасно, это великолепно, это Му Цин, который наклоняется ему навстречу, Му Цин, чьи руки обхватывают его щеки, Му Цин, который целует его так, словно он провел последние три года, шепча имя Фэн Синя, как молитву на своем языке.       — Я тоже, — говорит ему Му Цин, когда они отстраняются друг от друга. Щеки красные, глаза теплые, серебристые волосы развеваются на ветру. — Я… Я тоже тебя люблю. Очень сильно.       И именно в этот момент, когда листья все еще опадают, а лето подходит к концу, Фэн Синь во второй раз называет Му Цина прекрасным, между ветром, деревьями и их губами. Му Цин заикается, а Фэн Синь смеется, и, взявшись за потную руку, Фэн Синь наконец позволяет себе вернуться домой.