Magic Wand and Travel

22 декабря

Lady Gaga — Christmas Tree

Галстук ужасно давил. В Центральном холле было душно из-за толпы, тупой музыки и совершенно бессмысленных свечей, расставленных в каждом углу. Зачем, спрашивается, нужны свечи на вечеринке с пьяными, неуклюжими студентами, если можно было ограничиться гирляндами? Организация оставляла желать лучшего. Его жизнь оставляла желать лучшего. Этот долбаный галстук на шее заставлял желать только одного: чтобы он затянулся еще сильнее и просто перекрыл ему доступ к кислороду. А Поттер заставляла просто желать. Конечно. Ведь на заурядную рождественскую вечеринку обязательно нужно было явиться в платье, которое балансировало на самой грани приличия. Конечно. Другой одежды в магазинах, видимо, не осталось. В наличии, по какому-то нелепому совпадению, были только изумрудный шелк — его любимый цвет, что было неуместной деталью, — и такие разрезы, которые не оставляли пространства для фантазии. Но Скорпиус все же фантазировал. И весь вечер он задавался одним вопросом: как вообще произошла эта трансформация? Первый кадр — она младшая сестра его лучшего друга. Надоедливая выскочка с неровными зубами, острыми локтями и фигурой, которую легко можно было перепутать с приспособлением для серфинга. Скорпиус, разумеется, был слишком хорошо воспитан, чтобы произносить вслух это слово. Но внутренний монолог воспитанию не подчинялся. Поэтому да, она была доской. Склейка. Следующий кадр — она все еще младшая сестра его лучшего друга. Все еще надоедливая выскочка. Все еще Поттер, что само по себе должно было работать как надежное противоядие. Но теперь она выглядела так, будто выросла специально, чтобы подействовать ему на нервы. Особенно с этой своей отвратительной привычкой выбирать одежду, которой явно не хватало ткани. Он пережил кожаный костюм. Он дал отпор лосинам и полоске кожи на животе. Он с героизмом отбивался от ее гольфов. Но, чтоб Мерлин ее побрал, он был человеком. И человеком непорядочным. И конкретно сейчас она стояла у одного из столов с закусками и смеялась над чем-то, что сказал Лиам. Можно подумать, у него было чувство юмора. Можно подумать, он сказал что-то смешное. Можно подумать, вообще существовала реальность, в которой Лиам был смешным. Скорпиус жил с ним под одной крышей и точно знал: Поттер смеялась из вежливости. Возможно, из жалости. Может, она была уже пьяная или даже под кайфом. Но точно не потому, что Кларк был смешным. Он не был смешным. Точка. Малфой отвел взгляд и в очередной раз добрым словом вспомнил Забини, которому было жизненно необходимо поболтать с Лонгботтом именно посреди его личной катастрофы. Как будто они действительно были друзьями. И дело было совсем не в том, что Забини не оставлял надежды умереть героической смертью где-нибудь в ее декольте. Скорпиус вдруг понял, что ему самому срочно нужно как-то выпустить пар. Потому что мысли уже дошли до такого. До того, что он раздевал взглядом Поттер, анализировал сомнительные фетиши Забини и сжевал губы почти до крови, пытаясь продержаться на этом мероприятии в рамках приличия. И в штанах. Но проблема была в том, что хотел он кое-что конкретное. Или кого-то. И только от этой мысли ему стоило бы принять целибат и попросить, чтобы его заперли где-нибудь подальше от изумрудного шелка. Потому что вводные остались теми же. С последнего случая, когда он изнасиловал собственный мозг мыслями о Поттер и довел себя до почти клинического состояния, ничего не изменилось. Такой сценарий был невозможен. Невозможен, опасен, идиотичен и, что особенно бесило, от этого ничуть не менее заманчив. Он подошел к большой стеклянной чаше с пуншем, встав спиной к той части зала, где Поттер уже пять минут проветривала зубы, выдавая это за смех. Налил себе немного и сделал глоток. На вкус это было отвратительно. В этот раз кто-то явно переборщил с алкоголем и, возможно, с растворителем краски. Пить это было невозможно. А выпить ему очень хотелось. К счастью для него — и в этот раз Скорпиус был искренен, — его нашла Гретта. Увидев, как он морщится от сомнительного пойла, она молча протянула ему серебряную флягу, которую достала из своей крошечной красной сумки, явно подобранной к помаде. Малфой кивнул ей и сделал глоток. Внутри была живительная влага, которую все почему-то договорились называть скупым словом «огневиски». По груди сразу разлилось тепло. Но не то тепло, которое почти сразу превращалось в изжогу, как после пунша, а нормальное, приятное, согревающее. — Поедете куда-нибудь на каникулы? — спросила Розье, очень вовремя переключая внимание Малфоя на себя. После той поганой подпольной вечеринки он и правда стал замечать ее чаще. Не в том смысле, в каком, вероятно, хотелось бы Гретте, но все же. Она была его другом даже дольше, чем Альбус, и игнорировать ее только потому, что у них оказались разные взгляды на общее будущее, было глупо. К тому же после их разговора на той самой вечеринке Скорпиус впервые задумался: возможно, все было не так просто, как ему всегда казалось. — Нет, насколько я знаю, — хмыкнул он. — Везет, — Гретта надула губы. — А меня мать тащит на какие-то острова, о которых я раньше никогда не слышала. А если там живут аборигены-людоеды? — Зато не придется возвращаться в школу, — пожал плечами Скорпиус. Он тоже был бы не против, если бы его кто-нибудь невзначай сожрал на каникулах. — Ты вообще видел, в чем приперлась Поттер? — бросила Розье. Скорпиус проследил за ее взглядом. На этот раз Лили стояла рядом со своим братом в центре зала. Необоснованный приступ смеха уже сменился злобной физиономией: она отчитывала Альбуса, то и дело взмахивая руками. Малфой снова прошелся взглядом по всем ее изгибам, вырезам и прочим деталям, которые сегодня и без того причинили его психике достаточно урона. Гретта ждала ответа. Скорпиус собирался сказать что-нибудь нормальное. Что-нибудь вроде: «Да, нелепо». Или: «Поттер всегда любила привлекать внимание». Или хотя бы просто хмыкнуть, даже не удостоив вниманием этот вопрос. Но вместо этого он услышал собственный голос: — Она выглядит охуенно. На секунду мир стал очень тихим. Скорпиус замер с флягой у губ. Потом медленно опустил ее и уставился на Гретту. Розье моргнула и нервно хихикнула. Потом ее брови поползли вверх. — Что, прости? — В смысле, — быстро сказал он, чувствуя, как внутри все неприятно холодеет, — охуенно тупо. И вызывающе. И совершенно неуместно. Гретта продолжала смотреть на него и больше не выглядела веселой. Ее взгляд метнулся от него к металлической фляге у него в руке. Этот жест не остался незамеченным Малфоем. — Ты что-то подмешала в виски? — зло выпалил он. Гретта оскорбленно вскинула брови. — Ты рехнулся? Я тоже его пила. И как-то не прониклась Поттер, — с издевкой протянула она. — Замолчи, — только и смог выдавить он. А потом сильно прикусил язык, но желание говорить всякую чушь от этого ничуть не притупилось и не выветрилось вместе с первым приступом ужаса. Оно сидело где-то под языком, зудело, толкалось наружу и ждало, когда он снова откроет рот. Это напоминало действие эйфорийного эликсира, только без самой эйфории. Никакого общего кайфа, никакой легкости, никакого идиотского чувства, что мир прекрасен и всем срочно нужно об этом рассказать. И это, как ни странно, было хорошей новостью. Потому что относительная трезвость ума оставалась единственным фильтром, который у него был. Шестеренки в голове начали проворачиваться быстрее. Сыворотка правды? Нет. Он мог врать. По крайней мере, только что он назвал Поттер нелепой и вызывающей. Амортенция? Тоже нет. Даже если представить, что Гретта внезапно сошла с ума и решила подмешать ее в огневиски именно сейчас, действовала бы она иначе. И пахла бы иначе. Скорпиус медленно перевел взгляд на Поттеров. Они оба смотрели на него. Или, точнее, в его сторону. Лили что-то говорила Альбусу, резво тыкая пальцем куда-то ему за спину. Альбус выглядел виноватым. Настолько виноватым, что у Малфоя внутри нехорошо похолодело. Он обернулся. Большая стеклянная чаша с пуншем стояла на прежнем месте, сияла розовым, праздничным, совершенно невинным цветом и, судя по всему, только что стала причиной его личного конца света. Скорпиус прикусил язык еще сильнее, молча сунул флягу обратно Гретте и направился к семейке, которая с подозрительной регулярностью отравляла ему жизнь. На этот раз, возможно, буквально.

***

Рождественская вечеринка должна была стать для Лили глотком свежего воздуха. До определенного момента так и было. Последняя неделя окончательно добивала ее присутствие в американской школе. Все выходные она провозилась с тем самым проектом по Трансфигурации, итогом которого должна была стать ожившая сова. Но пернатое существо, еще недавно бывшее ее подушкой, никак не хотело чуять магический след волшебника. В какой-то момент Лили сдалась и во вторник принесла на занятие клетку с тем, что получилось. Сова умела крутить головой, летать, смотреть в душу огромными немигающими глазами и даже доставлять письма, но только в те места, где уже бывала. То есть исключительно в пределах Ильверморни. Аника Тала все равно поставила ей «Превосходно» и честно признала, что заставить трансфигурированный предмет делать нечто экстраординарное — например, чувствовать магический след волшебника, — невозможно. Так же как нельзя заставить трансфигурированного вампуса читать мысли. Лили решила, что могла бы узнать об этом немного раньше. Желательно до того, как провела выходные, объясняя бывшей подушке основы частного сыска. Помимо этого, почти всю неделю она страдала от ночных кошмаров, по-видимому вызванных переутомлением. Потому что снились ей ровно две вещи, вокруг которых в последнее время вертелись все ее мысли: совы и демимаски. Весь этот зоопарк являлся ей во сне в лучших традициях артхауса. Совы превращались в обезьян, обезьяны становились невидимыми, невидимые обезьяны снова обрастали перьями. Потом они, по классике, нападали. Клацали клювами и острыми зубами прямо у ее лица, хлопали крыльями, дергали лапами и пытались утащить ее куда-то в темноту. Потом Лили просыпалась. И снова возилась с совой и с Демимаской, точнее — с Картой, с помощью которой она должна была что-то понять. Вишенкой на этом отвратительном по вкусу торте стала истерия в их спальне, раздутая до невероятных масштабов. Доминик и Лекси, у которых на последней учебной неделе уже не осталось никаких забот, кроме необходимости выглядеть неотразимо, переживали насчет рождественской вечеринки больше, чем вообще позволяли приличия. Наряды валялись на кроватях и спинках стульев, косметика была разбросана по столам, украшения левитировали у зеркал, а прически сооружались, распадались и сооружались заново с такой драмой, будто от них зависел исход этого года. Лили наблюдала за всем этим и постепенно сходила с ума. Для самой Поттер посещение последней вечеринки в году было чем-то вроде отрывания пластыря. Нужно было просто пережить еще один вечер, а потом уехать домой и наконец переварить все, что случилось с ней в стенах этой школы. Ей физически необходимо было убрать из поля зрения один-единственный раздражитель, который уже несколько месяцев мешал ей нормально думать. Лили была уверена: ей просто нужна передышка. Нормальная, полноценная, с расстоянием, другой обстановкой и возможностью хотя бы пару недель не натыкаться на этого самого раздражителя. Тогда способность рассуждать здраво должна к ней вернуться. Нет, обязана. Поэтому на вечеринку она надела самое обычное платье из тех, что привезла с собой. Расчесалась, обулась в туфли, найденные у Лекси под кроватью, и откопала в сумочке, которую не носила с пятого курса, какую-то помаду. Помада выглядела древней, но цвет оказался подходящим, так что Лили просто размазала ее пальцем по губам и решила, что и так сойдет. Волосы она просто расчесала. На этом ее подготовка к торжеству закончилась. Почти весь вечер Поттер провела в компании соседок и Аманды, вместе со всеми уничтожая запасы игристого, которые притащила ее кузина из Франции. Потому что, как она сказала: «Пить на рождественской вечеринке что-то, кроме Crémant d’Alsace, — это faute de goût». Немного захмелев от газированного алкоголя, рыжая отправилась вальсировать по залу и поздравлять знакомых с предстоящими праздниками. И все было бы почти нормально. Если бы в этот вечер Лили не подошла к собственному брату. — Что ты сделал? — переспросила Поттер, не веря своим ушам. Альбус поморщился так, будто она уже неправильно поняла его совершенно гениальный план. — Всего лишь улучшил рецепт пунша. На этой фразе он уже краснел. А значит, все было далеко не так безобидно, как он пытался выставить. — Ты подмешал туда Сыворотку правды? — Лили вскинула руками. — Тише ты, — тут же шикнул брат и оглянулся. — Это не Сыворотка. У меня как-то нет настроения провести каникулы в Азкабане. Младшая Поттер перевела взгляд на толпу в зале. Студенты выглядели вполне обычно: смеялись, танцевали, обнимались и спорили у фуршетных столов. Это давало Лили слабую надежду на то, что ее брат все-таки не напоил половину школы чем-нибудь совсем уж криминальным. — Тогда что это? — снова взъелась она. — Я уже жалею, что рассказал тебе, — обиженно протянул Альбус. Но Лили не собиралась отступать. — Альбус. Что это? Он вздохнул. — Всего лишь Болтливое зелье. Лили уставилась на него. — Всего лишь? — Ну да, — он неловко пожал плечами. — Возможно, кому-нибудь захочется рассказать о себе что-нибудь лишнее. Возможно, кто-то в чем-нибудь признается. Особенно если задать прямой вопрос. Врать, конечно, можно, но сложнее. Фильтр как бы… истончается. Лили громко выдохнула и закатила глаза. — В рамках разумного. — Это идиотская идея, — отрезала она. — Люди могут наговорить друг другу гадостей. Могут признаться в том, в чем не хотели бы признаваться. Могут выболтать чужие секреты, свои секреты, что угодно. И дело не только в Демимаске, Альбус. У всех есть личная жизнь. Произнеся это, она вдруг поняла, насколько ей повезло. И мысленно не раз поблагодарила Доминик и ее консервативные взгляды на потребление алкоголя, очевидно доставшиеся с молоком матери-француженки. Потому что не будь рядом игристого и кузины, которая считала пунш напитком для людей без самоуважения, Лили непременно попробовала бы эту розовую бурду. И, возможно, сейчас уже признавалась бы брату в чем-то, что он знать не должен. — Исправь это. Сейчас же, — младшая Поттер развернулась и указала пальцем на стеклянную чашу с пуншем. — Лилс, да какой в этом смысл? — вдруг вскинулся Альбус. — Все, кто хотел его выпить, уже выпили. — Да, но с каждой новой порцией концентрация зелья в организме увеличивается, — надавила Лили. — И, сюрприз, они при этом еще и пьянеют. Это обязательно хреново закончится. Альбус открыл рот. Потом закрыл. И впервые за весь разговор выглядел так, будто последствия его гениальной идеи наконец добрались до мозга и постучали изнутри. Особенно потому, что в их сторону уже шел Малфой. С лицом менее дружелюбным, чем обычно. Что, учитывая его обычное лицо, само по себе было тревожным знаком. Блондин почти налетел на среднего Поттера, приблизившись к нему вплотную настолько, что если он вдруг начал бы брызгать слюной от злости, Альбус непременно бы это почувствовал. — Я чего-то не знаю? — прошипел он. — Эм… ничего такого, — выдавил из себя брат. Врал он отвратительно. Особенно для человека, который только что опоил половину школы. — Он подмешал в пунш Болтливое зелье, — Лили играть в это не собиралась. — И не хочет это исправлять. Скорпиус быстро отвел взгляд от рыжей и молча схватил обеими руками Поттера за ворот пиджака. — Да отвали, — Альбус резким движением скинул с себя его руки и оттолкнул на пару шагов. — Тебе-то что? О чем в твоей жизни не знает вся школа из-за долбаной Демимаски? Услышав этот вопрос, Лили тут же посмотрела на Малфоя. И сразу пожалела. Судя по его лицу, он уже успел выпить. И теперь от того, насколько сильно Скорпиус мог сопротивляться, зависело слишком многое. А Лили не была уверена, что хотела узнать, что именно. — Вот именно! — победно воскликнул Альбус, приняв молчание Скорпиуса за согласие. — Демимаска и тебе травит жизнь. А зелье — это хотя бы крошечный шанс разговорить тех, кто за этим стоит. Малфой продолжал молчать. Но это было не его обычное молчание. Не холодное, не скучающее, не презрительное. Он молчал так, будто удерживал слова физически — зубами, языком, всей злостью, на какую был способен. Его ноздри раздувались, челюсти были намертво стиснуты, взгляд метался между Альбусом, Лили и чашей с пуншем. Ситуация методично скатывалась в сюр. И Скорпиус, кажется, не нашел выхода лучше, чем просто развернуться и уйти. Точнее — сбежать. Вполне в его стиле, как уже успела понять Лили. Достаточно вспомнить его хромающий марафон по пути к Больничному крылу. Они с Альбусом несколько секунд смотрели вслед его удаляющейся долговязой фигуре. Потом переглянулись. На лице брата все еще не было ни раскаяния, ни паники, ни хотя бы запоздалого понимания, что именно он натворил. Он выглядел так, будто действительно считал собственную идиотскую идею не идиотской, а недооцененной. И Лили снова почувствовала, как внутри поднимается злость. А потом посмотрела на чашу с пуншем. Она молча прошла к столу, сунула руку внутрь своей сумочки и вытащила первое, что попалось под пальцы — старую расческу. Лили посмотрела на нее. Потом на пунш. Потом снова на расческу. И бросила ее в чашу. Расческа ударилась о стеклянный бок, ушла под розовую поверхность и через секунду всплыла между фруктами — мокрая, зубастая и настолько неуместная, что эффект оказался почти мгновенным. Отвращение расходилось по толпе быстро и надежно, как самое действенное заклинание из всех возможных. Альбус подошел к ней сзади. — Ты бросила в пунш расческу. — Да. — Это мерзко. Лили захлопнула сумочку и наконец посмотрела на него. — Зато теперь его никто не пьет. Они с Альбусом отошли подальше и молча наблюдали, как пакваджи убирают испорченную чашу и суетятся с новой порцией напитка. Пока они работали, несколько студентов рядом неожиданно принялись подробно рассказывать, какой именно алкоголь успели влить в прошлую версию пунша и в каком количестве. Судя по их признаниям, расческа была далеко не самым отвратительным, что сегодня оказалось в этой чаше. На существ с серой кожей и черными глазами чужая исповедь не произвела никакого впечатления. А дежуривший в холле профессор Астрономии, к счастью, стоял достаточно далеко, чтобы не слышать ни одного добровольного признания в незаконном обороте огневиски, маггловской водки и чего-то, что один семикурсник назвал «семейной настойкой», но не смог вспомнить, из какой именно семьи. Удостоверившись, что студенты не умрут от жажды и больше не будут добровольно заливать в себя зелье вместе с сомнительным алкоголем, Лили развернулась на каблуках и направилась прочь из Центрального холла. В ту же сторону, где несколькими минутами раньше скрылся Малфой. Это было глупо. Даже очень. Разумная часть ее мозга — та, которую она собиралась восстановить на каникулах, — отчетливо сообщила, что идти за Скорпиусом сейчас не стоит. Особенно если он выпил зелье. Особенно если он и без всякого зелья был человеком, рядом с которым Лили слишком часто забывала, как работает самосохранение. Но была и другая часть. Менее разумная. Куда более заинтересованная. Та, которой вдруг стало невыносимо любопытно, что именно Малфой так отчаянно пытался удержать за зубами. И это любопытство оказалось сильнее уговоров разума. Путь, по которому сбежал Малфой, вел к башне Буревестника. Это была еще одна дорога в обход Главного зала: каменные коридоры, узкие проходы, бесконечные повороты и углы, возникающие там, где их меньше всего ждешь. Когда она завернула за очередной угол, она увидела силуэт Малфоя у высокого окна. Он стоял к ней боком, одной рукой упираясь в подоконник, другой сжимая собственную переносицу так, будто именно там находилась заслонка между ним и остальным миром. Очень драматично. Очень по-малфоевски. — Малфой. Он замер. Потом медленно повернул голову — ровно настолько, чтобы увидеть ее боковым зрением, — и выражение его лица стало еще хуже. Челюсть напряглась так сильно, что фарфорово-бледная кожа на щеках обтянула кости. — Не говори со мной, — только и сказал он. С этими словами он оттолкнулся от подоконника и пошел прочь. Очень быстро. Лили несколько секунд смотрела ему вслед, пытаясь понять, действительно ли он сейчас снова от нее убегает. Ответ, судя по стремительно удаляющейся спине, был положительным. — Ты серьезно? — бросила она ему вслед. Малфой ускорился. Очень исчерпывающе. Лили пошла за ним. Потом тоже ускорилась, потому что у него были длинные ноги и  отвратительная привычка не отвечать на вопросы. Каблуки застучали по каменному полу чересчур громко для тайной погони и чересчур торжественно для ситуации, в которой один человек убегал от разговора, а вторая зачем-то решила его догнать. — Да остановись ты! Малфой свернул в боковой коридор так резко, будто не повернул, а исчез в стене — как это обычно бывало на Кингс-Кросс в Лондоне. — Уйди, — бросил он, не оборачиваясь. Больше он ничего не сказал, а просто резко толкнул какую-то дверь и шагнул внутрь. Лили успела ухватить его за рукав. — О нет, — сказала она. — На этот раз ты не… Договорить не получилось. Малфой рванул вперед, она — за ним, каблук скользнул по камню, его плечо врезалось в косяк, ее ладонь сильнее сжала ткань пиджака, и в следующую секунду они оба буквально влетели в темную комнату. Лили отпустила его рукав и сразу же почувствовала, как ее лицо готовится встретиться с полом, но Скорпиус успел развернуться и поймать ее за талию. Его ладонь легла ей на бок, пальцы вжались сквозь тонкую ткань платья, вторая рука удержала ниже ребер, не давая завалиться вперед. Она дернулась от резкой остановки и ее ладонь рефлекторно нащупала его плечо, — пальцы сжались на ткани пиджака, пытаясь вернуть равновесие. Его рука все еще держала ее за талию. Лили слышала его дыхание где-то рядом, выше своего виска; чувствовала тепло его тела и то, как напряженно он замер. Она тоже не двигалась. Пальцы все еще держались за его плечо, хотя необходимость в этом уже прошла. Впрочем, отпускать его в кромешной темноте было бы просто неразумно. Поттер решила остановиться на этом объяснении. И в тот же миг, когда объяснение телесного контакта с Малфоем было озвучено у нее в голове, та самая кромешная темнота отступила. Сначала вспыхнули настенные бра — одно, второе, третье. Потом под потолком разлился теплый свет, выхватывая из мрака пустое пространство, которое тут же перестало быть пустым. У дальней стены появилась кровать. Она буквально выросла из воздуха, собираясь на глазах: толстые ножки, высокий деревянный каркас, разноцветные подушки с рюшами, покрывало, которое само расправилось и легло без единой складки. Рядом с ней — прикроватные тумбочки со светильниками. Лили молча уставилась на эту картину. Малфой — тоже. Следом возник круглый деревянный стол на толстой резной ножке. За ним два стула, по-видимому, из того же комплекта. Затем рыжая заметила, как в углу вытянулся высокий шкаф, дверцы которого с тихим щелчком закрылись, как будто он уже успел в себе что-то спрятать. На противоположной стене проступила светлая деревянная дверь, и из-под нее по паркету елочкой потянулась тонкая полоса теплого света. Лили тут же вспомнила о другой двери и обернулась за спину. Дыхание перехватило. Дверь, через которую они влетели, больше ею не являлась. Она еще угадывалась на стене: тонкий контур, прямоугольник, едва заметная линия косяка. Но ни ручки, ни щели, ни глубины, ни текстуры не было. Она просто была нарисована поверх камня — достаточно похоже, чтобы издеваться, и совершенно бесполезно, чтобы выйти. Девушка подошла ближе и провела ладонью по гладкой стене. Ничего. Тогда она достала из сумки палочку и сразу попробовала Алохомору. Каменная кладка с нарисованной на ней дверью вполне предсказуемо никак не отреагировала. Малфой почти беззвучно выругался. — Только не говори, что ты знаешь, что это, — сказала она. Он посмотрел сначала на нарисованную дверь, потом на кровать с кучей подушек, потом снова на нее. И вид у него стал окончательно несчастный. — Малфой? — Знаю, — наконец выдавил он. — И что это? — Потеряй-комната. Он произнес это так сухо, будто поперхнулся костью. Лили нахмурилась. — Это должно было мне что-то объяснить? Он провел ладонью по лицу и отвернулся к ближайшей стене. Девушка прошла вглубь комнаты, разрезая цоканьем каблуков по паркету очередное полотно тишины, которое то и дело на них кто-то набрасывал. — Нет. — Может, ты все-таки попробуешь? Скорпиус обернулся и посмотрел на нее. Во взгляде не было ничего теплого. И такой его взгляд навел Лили на мысль о том, что если он что-то и скрывал на ее счет, так это давнее желание треснуть ей чем-нибудь тяжелым по голове. — Не сейчас. Лили коротко усмехнулась. Он снова сжал челюсть. — Как отсюда выйти? — спросила Лили. Малфой не ответил. — Скорпиус. Он поднял глаза. — Не знаю. Лили моргнула. — В смысле — не знаешь? — В прямом. — Но ты знаешь, что это за комната. — Да. — Тогда как выйти? Он посмотрел на нее так, будто перебирал в голове весь набор безопасных слов, которые не принесут ему еще больше проблем, чем внезапное заточение в комнате, у которой была странная привычка держать в заложниках гостей и самостоятельно делать ремонт. Зелье, видимо, все еще делало свое дело. — Никак, пока она сама не выпустит. Лили почувствовала, как внутри что-то неприятно опустилось. — То есть мы застряли? Скорпиус промолчал. — На сколько? Он невесело усмехнулся. — На ночь. На день. На неделю. Лили посмотрела на него. Он отвел взгляд. — На неделю? — повторила она тише. — Или дольше. Комната вдруг показалась меньше. Воздух — слишком теплым. Свет — слишком мягким для того, что только что сказал Малфой. Лили сделала шаг назад и сцепила пальцы перед собой — крепко, почти до боли, потому что рукам внезапно стало совершенно некуда деваться. — Мы не можем застрять здесь на неделю. — Можем. — Из-за чего? Скорпиус медленно повернул к ней голову. Вот теперь в его лице что-то сорвалось. — Из-за тебя, Поттер. — Из-за меня? — она вскинула подбородок. — Да, — он говорил уже громче. — Я просил тебя уйти. Я просил не задавать вопросов. Я пытался исчезнуть из твоего поля зрения. — Не надо делать вид, что я тебя силой сюда затащила. — А кто схватил меня за рукав? — Потому что ты убегал. — Потому что иначе я мог сказать что-нибудь, что говорить не следует! Вот оно. Скорпиус тоже понял, что сказал лишнее. Глаза у него вдруг стали широкими, рот дернулся, как будто по всему лицу прошла короткая судорога. Лили медленно выдохнула. — Что именно? — Нет. — Малфой. — Нет. — Что ты боялся сказать? Внезапно он рассмеялся так гротескно, что сейчас действительно напоминал безумного Джокера. — Ты правда хочешь это услышать? Голос был злой, саркастично-высокомерный. Не как у человека, который собирался признаться, а как у человека, который решал, как именно он сегодня сделает ей больно. — Я хочу, чтобы ты хоть раз нормально со мной поговорил. Скорпиус посмотрел на нее так, будто она сказала нечто особенно нелепое. — Нормально поговорил? — Да, — сказала Поттер на выдохе и сжала пальцы. — А что входит в это твое «нормально», Поттер? — он сделал шаг ближе. — Мне нужно сказать, что я влюблен в тебя? Она замерла. Сердце при этом предательски дернулось вниз. Он заметил это и сразу ударил сильнее. — Что не могу жить без тебя с пятого курса? Что каждый раз, когда ты появляешься рядом, у меня сносит крышу и подкашиваются ноги? Вот это ты хотела услышать? — Прекрати. — Нет, ну мы же нормально разговариваем. Он усмехнулся, но в этой усмешке было столько яда, что Лили почти потянулась за палочкой, чтобы защититься от этого тона хотя бы Протего. — Может, ты еще хочешь, чтобы я начал водить тебя на свидания? Дарил цветы? Писал записки? Назвал звезду в твою честь, чтобы весь магический мир мог умилиться, какая у нас трогательная катастрофа? — Малфой. — Или сразу к главному? — его голос стал ниже. Жестче. — Может, ты думаешь, что я выберу тебя? Дыхание Поттер сбилось окончательно. Грудь рвано и часто вздымалась, будто она действительно только что пробежала марафон, а не смотрела на очередные упражнения Малфоя в гадостях. — Что я променяю Альбуса на тебя? Скажу ему правду, посмотрю, как он на меня смотрит, и решу, что оно того стоило? Он подался ближе, и теперь в его лице была уже не только злость. Там было что-то настолько отчаянное, что делало его некрасивым. — Или, может, я уже решил признаться во всем родителям? Посадить их напротив, сообщить, что все эти годы прекрасно помнил, кто я, чью фамилию ношу и чего от меня ждут, а потом все равно выбрал Поттер? Малфой снова сделал шаг. Он нависал над ней не только ростом — всем своим злым, напряженным телом и словами, которые бросал с такой неприязнью, что она уже тысячу раз успела пожалеть, что вообще пошла за ним. — Ты этого хочешь? Чтобы я все разрушил, потому что тебе вдруг захотелось нормально поговорить? На этих словах она не выдержала. И ударила его по лицу. Звук получился резким и сухим. Голова Скорпиуса дернулась в сторону. На секунду в комнате стало тихо, а потом он медленно повернулся обратно. — Я сказал, — произнес он низко, — больше никогда так не делать. Его взгляд потемнел. На мгновение Лили показалось, что он сейчас схватит ее. Вряд ли ударит, конечно. Но точно сорвется, зажмет, заставит замолчать хоть как-нибудь. Как он умел, когда больше нечего было сказать. Но он не тронул ее. Только резко отошел и ударил по стене. Потом уперся в камень лбом и выдохнул так глухо, будто сдерживал не слова, а крик. Лили стояла на месте, чувствуя, как горит ладонь правой руки. Наверное, она должна была остановиться и просто замолчать. Но ее злость тоже искала выхода. Девушка сделала несколько шагов и остановилась у него за спиной. — Ты самый трусливый человек, которого я знаю, — сказала она. Получилось спокойнее, чем она чувствовала. И все же голос все равно дрогнул на последнем слове. Скорпиус не повернулся. — Заткнись. — Я сначала думала, что это игры, — продолжила она. — Все эти твои «подойди-отойди», «я хочу тебя — я тебя ненавижу», «это ничего не значит». Думала, ты специально дергаешь меня за нитки, потому что тебе нравится смотреть, как я злюсь. Он сильнее уперся лбом в стену. — Поттер. — А потом поняла, что ты просто боишься. Малфой резко выдохнул. — Замолчи. В этот раз в голосе было меньше злости. Почти просьба. — Нет. Ты постоянно выливаешь на меня это дерьмо, чтобы я поверила, будто ты просто законченный мудак, а я — беспросветная идиотка с разыгравшейся фантазией. Лили сглотнула. — Но я больше в это не верю. Скорпиус оторвался от стены и развернулся. Взгляд у него был тяжелым — уже не таким разъяренным, как несколько минут назад, а потерянным и одновременно печальным настолько, что Лили против воли стала злиться на него чуть меньше. Всего процентов на десять. — У тебя был шанс набраться смелости под этим дурацким зельем, — ровно сказала она, встретившись с ним глазами. — Точно не хочешь им воспользоваться? Услышав последний вопрос, Малфой тут же поджал губы, превращая их в тонкую бледную полоску. Челюсть активно работала над тем, чтобы изо рта не вырвалось ничего, чего он так боялся говорить. В какой-то момент ей показалось, что он уже действительно жует свой язык, не найдя лучшего способа уйти от ответа. Он сопротивлялся, но Лили видела, как ответ, не смотря на все его старания, поднимается к горлу. Но когда он открыл рот, то быстро отчеканил: — Я состою в Тайном клубе. Что это значило, Поттер не имела ни малейшего понятия. Но кое-что в их разговоре после этого изменилось. Если раньше Малфой еще мог выдавить из себя односложные ответы, а в моменты особенно сильной злости — даже целые ядовитые предложения, то теперь замолчал окончательно. На все ее последующие вопросы его губы просто размыкались, челюсть напрягалась, в горле дергалось движение — но звука не было. Только глухая, плотная тишина. Она не знала, было ли дело в этой странной фразе, которая, возможно, работала как какое-то неизвестное ей заклинание или пароль. Или Малфой все-таки набрался смелости — точнее, трусости, — чтобы наложить на себя невербальное Силенцио. Она злилась на него. На все слова, которыми он так жестоко плевался с видом человека, убежденного в том, что никому ничего не должен. На то, как он бросил в нее «я влюблен в тебя» — не как признание, а как одновременно самую смешную шутку и самую глупую вещь на свете. На все, что сказал после. Хуже всего было то, что Лили даже не могла понять, какая часть этого была правдой. Он говорил под зельем, значит, где-то внутри этих фраз, вероятно, что-то настоящее все-таки было. Но он так тщательно перемешал это настоящее с ядом, издевкой и желанием сделать ей больно, что отделить одно от другого было невозможно. Да, он фактически сказал ей, что между ними никогда не будет нормальных свиданий, разговоров с родителями и всего того, что у людей обычно шло в комплекте с чем-то настоящим. Прекрасно. Этого Лили и сама хотела меньше всего. Она совершенно не мечтала сидеть за ужином в Малфой-мэноре, не хотела разрушать его дружбу с Альбусом, свою семью, его семью и вообще все, что еще чудом не развалилось к этому моменту. Но ведь она спрашивала совсем о другом. Не о звездах, подарках, свиданиях и родословной. Она хотела знать, что он на самом деле чувствует. А он убежал от этого ответа, как смог. Даже под действием зелья, которое должно было развязать ему язык, Скорпиус Малфой каким-то невероятным образом умудрился остаться Скорпиусом Малфоем. Лили даже не была удивлена. И совсем немного, — самую капельку, — его понимала. Если бы ее саму загнали в темную комнату в состоянии, когда держать язык за зубами сложнее всего, а потом начали насильно вытаскивать признания, она бы вряд ли повела себя лучше. И эта мысль ей не нравилась. Потому что приятнее его слова от этого не становились. Сам Малфой, опоенный зельем, а теперь еще и прибитый каким-то заклинанием молчания, видимо, решил, что с него достаточно. Он прошел к столу, отодвинул один из стульев и опустился на мягкую обивку. Потом откинулся на спинку, запрокинул голову и закрыл глаза. Двумя пальцами правой руки он начал медленно массировать веки, будто пытался вдавить их обратно в череп. В любом случае, разговаривать он больше не мог. Что, учитывая ее изначальный план, было не тем, чего она добивалась. Но сейчас ей так было даже спокойнее. Потому что теперь она наконец могла подумать о том, как отсюда выбраться. Лили первым делом подошла к двери, появившейся в противоположной стене уже после того, как они оказались внутри. Ручка легко подалась под ладонью, петли бесшумно провернулись, и за дверью открылась ванная. Не выход. Разумеется. Просторная, светлая, выложенная бледной плиткой, с аккуратно сложенными полотенцами на полках и флаконами у раковины. В помещении держался ненавязчивый цветочный запах дорогого освежителя воздуха, как в дорогих отелях. Сервису в этой комнате стоило отдать должное. Если не считать того, что выехать из нее, судя по всему, было нельзя. Поттер разочарованно выдохнула и закрыла дверь. Потом огляделась и заметила окно, которое до этого почему-то не привлекало ее внимания. В голове тут же созрел план: позвать помощь или призвать метлу. За стеклом тянулась территория школы, над ней темнело ночное небо в мелкую звездную крапинку. Лили протянула руку и легко открыла раму — но вместо холодного воздуха и лунного света увидела за окном глухую каменную стену. Она застыла, все еще держась за деревянную раму. Потом медленно посмотрела на стекло с внутренней стороны и поняла: это не окно. Все, что она видела, просто проецировалось на стекле изнутри. До этого момента Лили еще пыталась держаться. Не паниковать, не устраивать истерику, не думать о том, что они действительно могли застрять здесь надолго. В конце концов, они уже однажды оказывались в комнате с отвратительным характером, которая травила их их же кошмарами. Но они выбрались. Значит, и сейчас должен был быть выход. Но фальшивое окно почему-то стало последней каплей. Отчаяние поднялось по позвоночнику холодной и неприятной волной. Нет. Она не проторчит здесь день, неделю или месяц в обществе эмоционально незрелого идиота, который то самоутверждается за ее счет, то смотрит на нее так, будто сам себя за это ненавидит. Завтра она должна быть дома. На диване. С нормальной елкой, нормальными стенами, нормальными дверьми и маминым имбирным печеньем, которое она готовила на каникулах в промышленных масштабах. Лили снова достала палочку из сумки, висевшей на тонкой цепочке у нее на плече. Движения вышли резкими, нервными. Сумочка соскользнула, ударилась о пол с глухим стуком, и следом по паркету тонко звякнула металлическая цепь. Крепко сжав древко в руке, она начала бить по стенам всем, что приходило в голову: заклинаниями, которые должны были снимать чары, рассеивать иллюзии, вскрывать потайные проходы, — и в конце, уже просто от злости, обычной Бомбардой. Пользы это не принесло. Каменные стены принимали разноцветные вспышки без единой трещины, подпалины или любого другого следа. Магия уходила в кладку глухо и бесследно, будто комната просто проглатывала ее. Поттер обернулась и бросила взгляд на Малфоя. Теперь он опирался о стол локтями, внимательно наблюдая за всеми ее передвижениями по комнате и тщетными попытками выбраться. Молча, разумеется. Потому что он трус и болван. И, увидев его безэмоциональное лицо с этим проклятым ехидным прищуром, Лили отчаянно захотела снять туфли и запустить в него ими по очереди. Потому что он был во всем виноват. В том, что довел ее до состояния, в котором она бегала за ним по коридорам, врывалась в непонятные комнаты и пыталась выбить из него хоть что-то внятное. В том, что даже под Болтливым зельем он все равно умудрился выйти сухим из воды, так и не сказав ничего из того, что она на самом деле хотела услышать. Конечно, Лили не ждала красивых слов, обещаний или внезапной честности, от которой все сразу стало бы просто и правильно. Ей нужно было, чтобы он хотя бы признал, что тянулся к ней не от скуки, не из вредности и не из праздного интереса. Что за этим было что-то настоящее. Потому что для нее, как оказалось, это было настоящим. И чем сильнее он делал вид, что для него нет, тем сильнее ее это задевало. И поэтому, глядя на Малфоя — на его демонстративно спокойное лицо, на этот холодный взгляд, в котором не было ни оправдания, ни хотя бы попытки что-то исправить, — Лили все сильнее сомневалась, что вообще имела право ждать от него разговора. Может, страх, который она ему приписала, был всего лишь ее теорией. Может, ей просто очень хотелось верить, что за его жестокостью прячется что-то живое. А он мог быть не испуганным и не запутавшимся. Он мог быть не человеком, который чувствует слишком много и поэтому делает больно первым. Он мог быть просто незаинтересованным. Лили моргнула. И вдруг поняла, что по щекам катятся слезы. Предательски, глупо, совершенно не вовремя. Она не хотела плакать перед ним. Не хотела вообще находиться здесь. Не хотела видеть его лицо, его дурацкие волосы, его проклятое молчание и знать, что даже после всего сказанного ее все равно тянет к нему. Малфой заметил почти сразу. Он медленно выпрямился, оттолкнувшись от стола, и несколько секунд смотрел на нее так, будто не сразу понял, что именно видит. Слезы, кажется, не входили в тот набор реакций, к которому он был готов. Скорпиус сделал шаг вперед. Лили сжала палочку в руке, развернулась и почти бросилась к ванной. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком.

***

Post Malone — Something Real

После того как дверь хлопнула, из ванной донесся тихий щелчок замка. Малфой невольно — и совершенно неуместно — закатил на это глаза. Хорошо, что Поттер сейчас его не видела. И все же… неужели она действительно думала, что он мог ворваться к ней в ванную? Хотя, возможно, мог бы. В других обстоятельствах, в другом помещении, в другой реальности, где последний час не закончился ее слезами и его полным, оглушительным провалом. Здесь — нет. Здесь он остался стоять посреди комнаты, чувствовал себя отвратительно и одновременно не желал признавать, что имел на это причины. Потому что на девяносто девять процентов Поттер сама была виновата в том, что вынудила его защищаться именно так. Она нарушила все возможные личные границы, о которых сама любила напоминать своим братьям и всем, кто имел несчастье оказаться рядом в неподходящий момент. В собственных действиях, разумеется, противоречий Поттер не замечала. Ее план состоял в том, чтобы загнать его в угол и заставить говорить, воспользовавшись тем, что Болтливое зелье и без того держало его за горло. Его план состоял в том, чтобы не позволить ей этого. И, кажется, его план был единственным, на который стоило ставить. Его так злило, что она вообще решила, что имеет право смотреть на него так, будто он обязан выложить перед ней все, только потому что ей так захотелось. Будто достаточно было поймать его в момент слабости — и можно спокойно вытаскивать у него из головы все, что ей необходимо было услышать. Она требовала от него честности, но сама все это время делала ровно то же самое: отворачивалась первой, пряталась за злостью, соглашалась на их идиотское молчание, пока оно было удобным. А потом вдруг решила, что больше так нельзя. И, конечно, виноватым в этом должен был оказаться он. Хотя все могло быть до смешного просто. Он мог сказать нетривиальное «ты мне нравишься» или «это не было игрой». Да видит Мерлин — или кто там вообще за ними наблюдает, — несколько раз эти слова почти сорвались. Но Поттер хотела вырвать из него правду с мясом. И конкретно это ему уже не понравилось. Хорошей новостью было то, что зелье, кажется, выветрилось. Несмотря на то что говорить он все еще не мог из-за клятвы Тайного клуба, полчаса назад его мозг изнывал от мечущихся мыслей и невозможности выплюнуть их наружу. Теперь в голове поселилось относительное спокойствие. Скорпиус прошелся по помещению, не понимая, что делать дальше. Если бы они не застряли в Потеряй-комнате, вариантов было бы ровно на один больше — уйти отсюда подальше. Оставшиеся два ему не особенно нравились. В первом он мог просто проигнорировать очередную истерику Поттер. Очень хотелось назвать ее беспочвенной, но язык так ее назвать не поворачивался. В прямом смысле. Во втором варианте он должен был извиниться. Возможно, даже искренне. По понятным причинам, такой ход не входил в список его любимых. И все же оставался тот самый противный один процент, из-за которого он чувствовал себя виноватым в том, что она сейчас заперлась в ванной и, судя по тишине за дверью, совсем не расслаблялась в пене. Но если отмотать время назад, когда-то они сами договорились не говорить о чувствах и не делать вид, будто между ними есть что-то, требующее объяснений. Тогда это казалось удобным и безопасным. Сейчас он и сам понимал, что чувств накопилось слишком много. Они больше не помещались в поцелуях, ссорах, случайных прикосновениях и взглядах, после которых он выбирал спасаться бегством. Их давно следовало обсудить. Не под предлогом Непреложного обета, не под действием зелья и не в комнате, которая явно считала себя вправе вмешиваться в чужую личную жизнь. Просто обсудить. Малфой стянул с себя надоедливый галстук, снял пиджак и бросил все это на спинку стула. Потом подошел к двери ванной комнаты и оперся о нее лбом. Он прикрыл глаза и тихо выдохнул. Губы механически сложились в знакомую фамилию. — Поттер. Скорпиус замер. Потом медленно открыл глаза и только через секунду понял, что действительно произнес это вслух. Клятва Тайного клуба, стало быть, перестала действовать. Именно в тот момент, когда он дорефлексировал до осознанности взрослого человека, но все еще надеялся прикрыться за вынужденным молчанием. Лили никак не отреагировала. Да и реагировать, в общем, было не на что: собственную фамилию она наверняка не успела забыть за те десять минут, что они не виделись. На этом стоило закончить. Он позвал, она не ответила — трагичная, но предельно короткая история о разговоре, который так и не начался. Но где-то внутри решение уже было принято. Малфой больше не хотел кусать язык до звездочек перед глазами только ради того, чтобы снова закрыть себе рот. Не после того, как Поттер заперлась в ванной. Не после ее слез. И уж точно не после того, как чертово зелье наконец перестало делать за него самую неприятную часть работы. Он прочистил горло. — Поттер, ты здесь? — Где мне еще быть? — брякнула она раздраженно. Хороший знак. Расположенность к разговору чувствовалась с первых нот. — В общем, — начал он и тут же прервался, чтобы длинно выдохнуть через нос, — я не должен был всего этого говорить. Хотя, черт возьми, она вынудила его. Что ему оставалось делать? Сыграть по ее правилам и позволить вытащить из себя все, что она хотела услышать? Нет. Не туда. Извиниться. Он должен был извиниться. — Извини. Поттер не ответила, но он почти физически почувствовал, что она притаилась где-то совсем рядом, по другую сторону двери. Через несколько секунд за деревом послышался тихий шорох. По звуку Скорпиус понял, что она села на пол. Он сам не понял зачем, но тоже опустился ниже и сел спиной к двери, прислонившись о нее головой. — Если тебе интересно, я правда ненавижу тот день, когда согласился выпить Оборотное зелье и выбрал для этого именно Джулиана. С того дня все стало… ужасно. Ужасно сложно и ненормально. — Мне неинтересно,— раздалось из-под двери. По направлению звука он понял, что она, видимо, сидит в точно такой же позе, но с другой стороны. — Мне кажется, что тебе интересно. — Что ты ненавидишь тот день, когда я поцеловала тебя? Поверь, я догадалась, — буркнула Поттер. — Не в том смысле, — сказал он и остановился, сам не понимая, что именно он пытается сказать. — Просто с того дня я посмотрел на тебя иначе. И развидеть это не получается. Лили молчала. Скорпиус потер затылком дверь, будто это могло помочь подобрать слова. — Знаешь, как бывает, когда вдруг замечаешь в человеке какую-то деталь. Например, картавость. И больше не можешь не слышать ее, хотя раньше почему-то вообще не обращал внимания. — И что ты увидел? Скорпиус провел ладонью по лицу и уставился перед собой. — То, что никогда не планировал. До того дня ты была просто мелкой занозой, которая слишком часто оказывалась рядом, слишком громко спорила и слишком раздражающе заполняла собой все пространство. — Спасибо, — сухо сказала Лили. — Я не закончил. Она не ответила. — А потом ты меня поцеловала. Думая, что я — Рид. Упоминать его второй раз за разговор ему не понравилось, но голос не дрогнул. — И после этого я начал замечать вещи, которые вообще не должен был замечать. Начал хотеть вещей, о которых раньше даже не думал. За дверью не было ни звука. — Это было отвратительно, — сказал он тише. — Не ты. Сам факт. Потому что я не собирался смотреть на тебя так. Не собирался думать о том, как ты выглядишь вблизи. Каково это — когда ты сама тянешься ближе. Он замолчал, чувствуя, как неприятно сжимается горло. — Я ненавижу тот день не потому, что ты меня поцеловала, — сказал Скорпиус. — А потому что после него я больше не смог сделать вид, что ты для меня просто сестра моего лучшего друга. Лили молчала так долго, что он почти решил: это было лишнее. Потом из-за двери донеслось тихое: — И что я для тебя? Скорпиус прикрыл глаза. Самый простой вопрос на свете. Самый худший. — Проблема. Потом быстро добавил: — Не в том смысле, в котором ты сейчас подумала. — А в каком? Он выдохнул через нос. — В таком, что ты засела у меня в голове. И я не знаю, как тебя оттуда вытащить. За дверью снова стало тихо. — Я пытался, — сказал он. — Очень старательно. Я убеждал себя в том, что это раздражение, скука, привычка спорить с тобой, что угодно. Иногда почти получалось. Потом ты снова оказывалась рядом — и все начиналось сначала. И чем сильнее я пытаюсь держаться подальше, тем хуже становится. Это унизительно банально. Уровень маггловской открытки с яблоком и подписью про запретный плод. Малфой провел ладонью по лицу. — И я знаю, чем это кончится. Ты тоже знаешь. Если бы ты не была сестрой Альбуса, все было бы иначе, — сказал Скорпиус тише. — Возможно, проще. Возможно, хуже. Не знаю. Но я хотя бы мог бы не думать о каждом шаге так, будто он обязательно сломает кому-нибудь жизнь. Он сжал пальцы на колене. С той стороны двери что-то едва слышно шевельнулось. — Я не могу просто подойти ближе и сделать вид, что у этого не будет последствий. Не могу позволить себе с тобой то, что позволял с другими, потому что с другими мне было все равно, чем все закончится. Скорпиус замолчал, чувствуя, как каждое следующее слово становится тяжелее предыдущего. Потом снова прикрыл глаза. — Поэтому да. Ты проблема. Не потому что с тобой что-то не так. А потому что я впервые в жизни не знаю, что делать. За дверью несколько секунд было тихо. Скорпиус уже решил, что на этом она перестала отвечать, но потом услышал, как Лили коротко втянула воздух. — И поэтому ты выбрал самое простое — вести себя как последний козел? Он устало прикрыл глаза и откинул голову назад, упираясь затылком в дверь. — Я извинился. — Только за сегодня. — В остальные дни это было искренне. С той стороны послышался тихий смешок. — И в библиотеке? Когда сказал, что я все это придумала? Он сжал челюсть. — Я сказал не так. — Смысл был такой. — Ты предложила Непреложный обет. Эти слова вышли резче, чем он хотел. В ванной что-то едва слышно шевельнулось — может, Лили сменила позу, может, дернулась от его тона. — Почему это тебя так задело? — спросила она. Голос стал тише, но не мягче. — Скажи правду. Малфой посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Пальцы сами сжались в замок. — Долго рассказывать. — У нас куча времени. Он усмехнулся без всякого веселья. Ситуация слишком сильно походила на начало этого вечера — она вытягивает из него ответы, он не хочет их озвучивать. И все же в этот раз он решил не сопротивляться. — Ну, возможно, я разозлился, — сказал он наконец. — Потому что именно в этот день я как бы… поговорил с Вивиан. За дверью стало так тихо, что Скорпиус услышал собственное дыхание. — И мы кое о чем договорились, — добавил он. — И о чем же? — О том, что наши отношения — прикрытие. В целом так было уже давно. Просто негласно. А вечером ты предложила заключить клятву, по которой я должен был умереть, если снова к тебе прикоснусь, — сказал Скорпиус. — Мне показалось это несправедливым. — Ты мог сказать, что не хочешь. — Ты могла не предлагать. За дверью Лили тихо выдохнула. — Неужели ты правда не понимаешь, что я была в отчаянии? — спросила она. — Что запуталась настолько, что просто не нашла другого выхода? Скорпиус повернул голову и посмотрел в сторону замка, хотя видеть ее все равно не мог. — Это единственная причина? — Да. Ее ответ будто выбил из него воздух. Несколько недель Скорпиус носился с мыслью, что она просто хотела перехватить контроль. Спровоцировать его. Поставить в положение, где он либо соглашается на ее условия, либо признает, что не способен держаться от нее подальше. Была и другая версия. В которой он стал ей настолько противен, что она действительно была готова привязать его к клятве, лишь бы больше не чувствовать на себе его рук. И все это время он злился именно на это. Скорпиус закрыл глаза и медленно выдохнул. Они оба молчали. Пока за дверью не раздалось копошение. Тихий шорох ткани, почти неслышный стук каблука о плитку — Поттер поднялась на ноги. Он не успел даже толком осознать, когда щелкнул замок. Следом скрипнули петли, дверь под его спиной внезапно ушла назад, и он едва не повалился прямо Лили под ноги. В последний момент он выставил ладони и уперся ими в пол. Потом он оттолкнулся, поднялся и развернулся к ней лицом. Теперь он действительно мог рассмотреть ее вблизи. Лили выглядела уставшей и заплаканной. Под глазами залегли темные тени, бордовая помада почти стерлась с губ, а на щеках еще оставались влажные дорожки. — Привет, — вырвалось у него. — Привет, — тихо ответила она. Глядя на нее, Малфой вдруг понял, что кидаться ему на шею она не собирается и вышла, очевидно, не для этого. Поэтому он отошел в сторону, освобождая ей проход. Поттер прошла мимо него в комнату, направляясь к кровати, и на ходу сняла с ног черные босоножки, тонкими ремешками обвивавшие ее лодыжки, как виноградные лозы. Один каблук глухо стукнул о паркет, потом второй. — Я устала, — сказала она, не оборачиваясь. — И хочу спать. Скорпиус остался стоять у двери ванной, глядя ей в спину. — Предлагаю объявить перемирие. И больше не обсуждать эту тему хотя бы до утра. — Ты сама этого хотела, — Малфой не удержался, чтобы об этом напомнить. Поттер резко на него обернулась. — Я знаю, — гаркнула она больше отчаянно, чем зло. — Я знаю, Малфой. Я хотела, чтобы ты сказал хоть что-нибудь настоящее. Ты сказал. И теперь я окончательно не понимаю, что с этим делать. Лили провела ладонью по лицу, будто пыталась стереть с него весь вечер сразу. — Поэтому давай сделаем вид, что этого дня просто не было. Хотя бы до утра. А завтра… — она запнулась и отвела взгляд. — Завтра что-нибудь решим. Если это вообще можно решить. Скорпиус просто кивнул. Уловив этот жест, Поттер тоже едва заметно кивнула в ответ и еще ближе подошла к кровати. Она начала сбрасывать с нее декоративные подушки и покрывало, очевидно готовясь ко сну. — Ты заметила, что здесь одна кровать? — он подошел ближе. — Да. И я надеялась, что ты мне ее уступишь. По тону, которым она это сказала, он понял, что слово «надеялась» тут просто для красоты. — Я так не думаю, — Малфой покачал головой. Поттер повернула на него голову и прожгла таким взглядом, будто он пытался отобрать у нее что-то очень ценное. Кровать была огромной даже для них двоих. Поэтому он не был воодушевлен предстоящим бессмысленным спором о том, как именно они будут делить имущество Потеряй-комнаты. — Ладно, — сказала она и выпрямилась. Это «ладно» сразу ему не понравилось. Она быстро прошла к столу, громко шлепая босыми ногами по паркету, взяла свою палочку и направила ее на кровать. Из кончика вырвалось бледно-фиолетовое свечение. Матрас дернулся, покрывало съехало набок, деревянная рама тихо скрипнула — и кровать разделилась на две. Лили победно ухмыльнулась. Так победно, что Скорпиусу на мгновение показалось: сейчас она тоже разделится на две версии самой себя, чтобы каждая могла смотреть на него с одинаковым выражением превосходства. Однако торжество ее продлилось недолго. Спустя несколько секунд обе кровати дрогнули, медленно поползли навстречу друг другу и с глухим стуком снова сомкнулись в одну. Поттер уставилась на палочку. Потом на кровать. Потом на Малфоя. Скорпиус благоразумно промолчал. Следом она попробовала превратить в кровать один из стульев с помощью Трансфигурации. На пару секунд даже получилось, но затем мебель дернулась и вернулась в исходное состояние. В комнате по-прежнему стояла одна кровать. И она явно не интересовалась мнением Поттер по этому поводу. — Я не буду спать на полу, — упрямо протянула Поттер и уставилась на него. — Я не заставляю тебя спать на полу. Кровать большая, — ответил Малфой, едва сдерживая смех после всех ее никудышных попыток. — Честное слово, я не храплю. — Ты предлагаешь спать… вместе? — она всерьез нахмурилась. — Этого не будет. — Да, Поттер. Спать. С закрытыми глазами. Концепция революционная, понимаю. Она посмотрела на него так, будто еще немного — и революция действительно начнется. Потом снова на кровать. Потом на стул, который только что отказался превращаться во что-либо полезное. Потом на пол. Скорпиус почти видел, как в ее голове один за другим умирают варианты. Сначала — заставить его уйти на пол. Потом — лечь туда самой из принципа. Потом — продолжить спорить с комнатой, которая явно была упрямее нее. Лили медленно выдохнула, сжала палочку в руке и закрыла глаза на пару секунд, будто считала до десяти. — Твоя половина будет там, — сказала она наконец, указывая на правую сторону кровати. — Моя здесь. Между нами — нейтральная территория. — На кровати? — Да. — Ты собираешься провести границу? — Если понадобится. Он поднял руки, сдаваясь. — Окей. — И если ты хотя бы случайно меня коснешься… — Постараюсь умереть тихо, чтобы не мешать тебе спать. Лили прыснула, но почти сразу закатила глаза для приличия. Потом она положила палочку на стол и прошла к высокому шкафу, все это время стоявшему без дела. Распахнула дверцы обеими руками и осмотрела его содержимое сверху вниз. — Здесь есть одежда, — сказала она таким тоном, будто такие вещи здесь больше ее не удивляли. — Мило, — хмыкнул Малфой и подошел ближе. Он взял с полки что-то, что было похоже на мужские спортивные штаны и футболку, а после скрылся в ванной, не дав рыжей возможности возмутиться на этот счет. Поочередный поход в душ вышел неловким ровно настолько, насколько и должен был выйти у двух людей, которые только что почти признались друг другу в невозможном, а теперь делали вид, что их главная проблема — дележка сторон кровати. Малфой уже мирно лежал на своем месте, когда Поттер вышла из ванной. И на этом моменте он понял, что эта комната совершенно точно на что-то намекает. Пижама Лили почему-то состояла из коротких шорт и легкой рубашки на пуговицах голубого цвета. Сами по себе вещи были почти невинными. Но волосы у Поттер были мокрыми, темными от воды, и рубашка успела влажно прилипнуть к плечам, шее и нескольким местам, куда Скорпиус смотреть не должен был. Конечно, все могло быть хуже. На ней мог оказаться топ. Или майка на тонких бретелях. Или что-нибудь настолько маленькое, что легче было бы просто не одеваться. Но, как выяснилось, и этого было вполне достаточно. Поэтому Скорпиус мысленно пожал на прощание своему здравому смыслу руку, похлопал его по плечу и проводил до двери. Она подошла к кровати. Свет от прикроватного светильника скользнул по ее гладкой коже и все еще влажному лицу. Он отвернулся и натянул одеяло повыше. Дела его были плохи. Возможно, спать на полу — не такая уж и плохая идея. Возможно, это пошло бы на пользу его осанке. Лили отодвинула одеяло со своей стороны и села. Скорпиус почувствовал, как под ней промялся матрас. Как совсем рядом появилось тепло ее тела. Он слышал ее дыхание, тихий шорох ткани, ощущал каждое движение, пока она ерзала, пытаясь устроиться удобнее. Теплая. Живая. Все еще влажная после душа. Всего в нескольких сантиметрах от него. Дела его становились хуже с каждой секундой. Когда Поттер наконец улеглась, Скорпиус уже не мог различать предметы в комнате.  Перед глазами стояла мутная пелена, а в паху все пульсировало почти до боли. Из головы все еще не пропадала мысль просто сползти на пол и притвориться паркетной доской. В какой-то момент Лили повернулась к нему спиной и потянула на себя одеяло. За секунду до апокалипсиса Малфой ухватился за него мертвой хваткой и вернул на место. Поттер сузила глаза. Судя по лицу, она была уверена, что он делает это исключительно из вредности. Она и понятия не имела, что прямо сейчас он боролся за жизнь. — Серьезно? — прошипела она. — Мне тоже холодно. — Малфой, я не намерена в это играть. Она снова дернула одеяло на себя. Оно не сдвинулось ни на миллиметр. Поттер почти рыкнула, резко села на кровати, потом переместилась на колени и вцепилась в ткань обеими руками. Уперевшись ногами в матрас, она потянула сильнее. Со стороны все это, наверное, выглядело как внезапная ночная тренировка по перетягиванию каната. — Да что с тобой не так? — выдохнула она, уже пыхтя от напряжения. Скорпиус молчал. И держался. Но потом Лили сделала самый сильный рывок, и одеяло почти полностью сползло с него. Он дернулся слишком резко. Ее взгляд скользнул по нему и… завис. Потом — медленный вдох. Потом — совершенно неподобающий ах. — О. — Нет, — сказал Скорпиус глухо и вернул одеяло на место. — Я ничего не сказала. — Ты сказала «о». — Это была буква. Лили вернулась на свое место и села, облокотившись о спинку кровати. — А я думала, что все это время ты сам пускал слухи по Хогвартсу. Скорпиус настороженно повернул к ней голову. — О чем? — О размере, — невинно сказала она. Он несколько секунд смотрел на нее молча. — Не продолжай. — Я и не собиралась, — сказала Лили и поправила одеяло у себя на коленях. — Просто удивилась твоей скромности. Скорпиус закрыл глаза. — Я почти скучаю по моменту, когда ты плакала в ванной. За это она тут же пихнула его локтем в бок. Скорпиус дернулся и выдохнул сквозь зубы. — Не трогай меня сейчас. Лили повернула к нему голову. — Сейчас? Она несколько секунд смотрела на него, потом медленно протянула руку и ткнула пальцем ему в плечо. — Поттер, умоляю, — выдохнул он, зажмурившись. — Просто… перестань. Пожалуйста. — Я ничего не делаю. Но она делала. Конечно, делала. Лили каким-то непонятным образом умудрялась касаться его сразу в нескольких местах: локтем — ребер, коленом — бедра, плечом — его руки. Не сильно. Не откровенно. Но критично. Она была как паучиха, которая отрастила себе лишние конечности исключительно для того, чтобы пощупать ими границы его самоконтроля. — Поттер, — процедил он. — Убери от меня… все. — Все? — она фактурно выгнула бровь. Она явно наслаждалась этим. И прекрасно понимала, что делает. Чертята в ее глазах не просто плясали — они устроили там банкет, пригласили оркестр и явно собирались кутить до утра. — Да. Примерно минуту она вообще не шевелилась. Малфою даже показалось, что в комнате стало чуть больше воздуха, а его жизнь, возможно, была не такой уж беспросветной трагедией. Но Поттер вытянула ноги под одеялом и весьма откровенно — или ему так показалось, а в его состоянии верить себе было опасно — провела ступней по его икре. На этом его терпение кончилось. Скорпиус, будто приняв какое-то внутреннее решение, рывком сел и переместился к ней так быстро, что Лили не успела отпрянуть. Она сглотнула и сильнее вжалась в изголовье кровати. Но свое право на личное пространство она бездарно проиграла еще в тот момент, когда решила превратить этот вечер в одну большую провокацию. — Ты… — он посмотрел прямо в глаза, прищурившись, — реально хочешь проверить, что будет, если я перестану быть джентльменом? Ее дыхание стало частым. Она все еще пыталась удержать усмешку, но пальцы, сжимающие край одеяла, выдавали, что она не так уж спокойна. — Ты заступил за нейтральную территорию, — выдавила она, мечась взглядом по его лицу. — О, да, — сказал Скорпиус. — Именно это я и сделал. После этих слов он одним резким движением перехватил ее за талию и потянул на себя. Лили пискнула, и в следующую секунду они оба уже оказались на матрасе, среди сбившихся подушек и одеяла. Она смотрела на него снизу вверх. Малфой тоже смотрел. А потом опустил голову еще ниже. И поцеловал ее. Сначала она замерла. Всего на миг. На один короткий, возмутительный миг, в котором Скорпиус успел испугаться, что все-таки ошибся, что перегнул, что сейчас она оттолкнет его и вернет в реальность. Но потом она ответила. И все рухнуло. Она притянула его ближе, пальцами цепляясь за его плечо, за шею, за что угодно, до чего могла дотянуться. Он тихо выдохнул ей в губы — то ли ее имя, то ли проклятье — и поцеловал снова, уже глубже, уже без последней попытки сохранить хоть какую-то дистанцию. Он целовал ее так, как давно хотел. Как не имел права. Как запрещал себе каждый раз, когда она проходила мимо него в коридоре, смеялась над чем-то с однокурсниками, поправляла волосы, смотрела на него с вызовом или делала вид, что он для нее никто. Его рука скользнула на ее талию и жестко сжалась, вжимая ее тело в свое. Так, чтобы Лили почувствовала каждой клеточкой: он больше не притворяется равнодушным. Не сейчас. Не здесь. Одеяло окончательно сбилось где-то у их ног. Нейтральная территория, которую Поттер так самоуверенно обозначила несколько минут назад, официально была стерта с карты этой кровати. Малфой целовал ее, пока из головы не исчезли все мысли, кроме одной: вот почему держаться от нее подальше было единственным разумным вариантом. Стоило ей поцеловать его в ответ — и его здравомыслие переставало существовать как концепция. Лили оторвалась первой, но только чтобы вдохнуть. — Ты ужасный, — прошептала она, и ее губы дрожали, влажные и припухшие от его поцелуев. — Я знаю. — Ненавижу тебя. — Сейчас очень убедительно. Не давая ей опомниться, он снова накрыл ее рот своим. Рука Малфоя медленно спустилась ниже, оглаживая изгиб бедра. Лили на мгновение напряглась, но не отстранилась — наоборот, судорожно вздохнула, сильнее впиваясь пальцами в его плечи. Скорпиус скользнул ладонью выше, к тонкой ткани шорт. Кожа под ней горела так, что у него перехватило дыхание — тяжелый выдох капитуляции сорвался с губ сам собой. Он чуть сильнее надавил, ведя пальцами по шву, и почувствовал, как крупно и беспомощно она вздрагивает под его рукой. Поттер зажмурилась, выгибаясь навстречу его руке, когда его пальцы начали двигаться увереннее, ритмичнее, целенаправленнее сквозь мягкую ткань. Изо рта вырвался выдох, превращаясь в тихий, сдавленный стон, который она попыталась задушить, уткнувшись ему в плечо. Под его пальцами был ее чистый, концентрированный жар и влага, проступившая сквозь ткань шорт. Осознание того, что это не очередная навязчивая фантазия, а настоящая, живая Лили Поттер, которая прямо сейчас плавилась от его прикосновений, просто уничтожало его рассудок. — Так значит, это не только у меня проблемы с самоконтролем, — глухо выдохнул он ей в шею, чувствуя, как безумно колотится ее пульс. Она распахнула потемневшие глаза, вцепляясь в его футболку. — Замолчи. И он замолчал. А потом накрыл ее губы жарким, почти яростным поцелуем, пока его рука внизу продолжала вести игру, которая их обоих сводила с ума. Он нажимал сильнее, заставляя ткань теснее прижиматься к ее горячему телу, и Лили под ним вздрагивала всем существом. С ее губ срывались беззастенчивые, хриплые стоны, которые она даже больше не пыталась прятать. Она была слишком близко к грани. И это понимание одновременно заводило Малфоя до темноты в глазах и... пугало до чертиков. Одно дело — дразнить друг друга, и совсем другое — переступить черту, после которой возврата назад не будет. Осознав эту мысль, он резко, почти грубо отпрянул. Несколько секунд в комнате стояла звенящая тишина, прерываемая только их бешеным, рваным дыханием. Лили смотрела на него снизу вверх ошалевшим взглядом. В ее глазах еще полыхал догорающий жар, который прямо на глазах сменялся острым шоком от того, что он просто взял и отстранился. Скорпиус тяжело сглотнул, заставил себя сесть и отвел глаза. Он до боли сжал руки в кулаки, пытаясь унять предательскую дрожь в пальцах. — Теперь мы квиты, Поттер, — бросил он. Голос прозвучал хрипло, надломленно, но он изо всех сил попытался натянуть на него привычную саркастичную интонацию. Получилось откровенно жалко. Лили наконец выдохнула. Лицо ее исказилось от обжигающей обиды и бешенства. Но кричать или бросаться на него с кулаками она не стала. — Ты просто конченый придурок, — выплюнула она. Она резко развернулась к нему спиной, с силой дернув на себя сбившееся у ног одеяло, и натянула его по самые плечи. Малфой остался сидеть на краю кровати, глядя в стену. Сердце колотилось о ребра так, словно пыталось их проломить. Да, конечно, какая-то крохотная часть его хотела сбить с нее спесь, преподать урок, заставить ее почувствовать то же самое помутнение, в котором постоянно находился он сам. Но точно не так. Не такой ценой. Скорпиус потянулся за палочкой и коротким, резким жестом погасил свет. Комната мгновенно погрузилась в глухую темноту. Он медленно лег на свою половину кровати, стараясь даже случайно не задеть ее, и уставился в потолок. Тишина давила на барабанные перепонки. Он чувствовал себя абсолютным, непроходимым идиотом. Больше всего на свете ему хотелось сейчас плюнуть на все, придвинуться к ней, обнять со спины и закончить то, что начал. Минуты тянулись мучительно долго. Поттер не шевелилась, но он кожей чувствовал, что она не спит — воздух вокруг нее буквально вибрировал от напряжения. — Если тебе вдруг интересно, — произнес он в темноту. — Я остановился только для того, чтобы не сделать все еще хуже. Он замолчал на секунду, сглотнул тугой ком в горле и добавил: — Потому что прямо сейчас я хочу этого больше всего на свете. Ответа не последовало. Тишина снова сомкнулась над ними, но Скорпиус почувствовал, как плотная, удушливая волна злости, исходившая от ее половины кровати, начала медленно рассеиваться. Лили едва заметно расслабила плечи под одеялом. То ли это глухое признание подействовало, то ли она просто устала злиться. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем она наконец подала голос. — Спокойной ночи, Малфой, — тихо донеслось из темноты. Скорпиус ничего не ответил. Он закрыл глаза, но сон пришел к нему очень не скоро. Еще долгие часы он лежал неподвижно, прислушиваясь к ее выровнявшемуся дыханию, в ушах набатом стучал собственный пульс, а на ладони все еще горело фантомное ощущение тепла ее кожи сквозь ткань шорт.

***

Лили не помнила, как именно провалилась в сон — от усталости или от этого глухого, тягучего жара внутри. Она открыла глаза, и первое, что заметила: бутафорское окно теперь показывало чистое голубое небо. Видимо, где-то там, в реальном мире, наступило утро. Потом она почувствовала, как ее буквально что-то обволакивает. Скорпиус лежал вплотную, прижимаясь всем телом, и его рука была закинута на ее талию. Он дышал ровно, тяжело, а от него исходило такое приятное, плотное тепло, что одеяло можно было бы вообще убрать. — Малфой, — прошептала она и заглянула себе за спину. — Мм? — он даже не открыл глаз, только чуть сильнее сжал ее. — Ты меня обнимаешь, — она сделала ударение на каждом слове, будто сообщала важную новость. Один его глаз приоткрылся. — Это даже не в топ-десятке моих преступлений. Голос у него был хриплым, сонным и ужасно раздраженным. — Мне жарко, — упрямо протянула она. Он медленно выдохнул сквозь зубы. — Поттер, если это твой способ мести, то он чудовищен. — Ты не хочешь… ну, я не знаю… отодвинуться? — Нет. Лили почувствовала, как он зарылся носом ей в плечо, и внизу живота что-то мгновенно дернулось от этого простого жеста. Она схватила его ладонь, лежавшую у нее на талии, и попыталась сдвинуть эту монументальную конструкцию с места. Безуспешно. Скорпиус только сильнее прижал ее к себе и вдобавок закинул на нее ногу, оплетая своим телом с повадками животного, с гербом которого на форме проходил последние шесть лет. Она вертелась на месте, сминая под собой простынь, но Малфой будто не замечал всех ее героических усилий. — Отпусти, — сдавленно прошипела она. Он никак не отреагировал. Лили дернулась снова, пытаясь освободиться, но Скорпиус на это только уткнулся носом ей куда-то между плечом и шеей, будто действительно собирался снова уснуть прям так. У нее по коже мгновенно пробежали мурашки. Это было ужасно. Потому что она злилась. Должна была злиться. Имела полное право злиться. А вместо этого лежала в его руках, чувствовала его тепло, тяжелое дыхание у своей кожи и собственное тело, которое предательски помнило прошлую ночь куда лучше, чем следовало бы. — Ты вообще слышишь, что я говорю? — К сожалению. И я уже тебе ответил. — Ты сказал «нет». — Отличный ответ. Краткий, ясный, не оставляет места для лишних обсуждений. — Малфой! Он вздохнул с таким страдальческим надрывом, что ей почти действительно стало его жалко. Потом убрал с нее все свои конечности и отвернулся на другой бок. Стало свободнее. И почему-то хуже. Лили сжала губы, злясь на это ощущение. Потом медленно повернулась на другой бок и посмотрела ему в спину. Скорпиус лежал неподвижно, будто в самом деле планировал продолжить беззаботно спать. — Уже утро, — сказала она ему в спину. — Нам нужно отсюда выбраться. Она увидела, как Малфой шевельнулся и выставил перед собой левую руку. Потом он повернул запястье и посмотрел на часы. — По моим часам в том рождественском вечере, с которого все началось, прошло всего полчаса. Лили медленно нахмурилась. — Мы проспали всю ночь. — Здесь — да. Она несколько секунд молчала, переваривая услышанное. Голубое небо за бутафорским окном выглядело слишком умиротворенно для комнаты, которая окончательно доказала, что ей нельзя доверять вообще ни в чем. — Как отсюда выйти? — спросила Лили. После этого вопроса Малфой все-таки повернулся к ней лицом. Теперь они лежали друг напротив друга. Между ними снова появилась какая-то жалкая попытка пространства, но после ночи она выглядела почти смешно. Они молча смотрели друг на друга. Лили первая отвела бы взгляд, если бы смогла. Но не смогла. Что-то держало ее на месте: его сонное лицо, растрепанные платиновые волосы, слишком внимательный взгляд, в котором сейчас не было ни насмешки, ни защиты, ни привычной брони. Только она. Скорпиус медленно поднял руку. Лили заметила движение и напряглась, но не отстранилась. Его пальцы коснулись ее щеки почти невесомо. Так осторожно, будто он сам не был уверен, что имеет право. Потом он заправил выбившуюся прядь ей за ухо, задержавшись на секунду у виска. Дыхание у нее перехватило. Но она сглотнула и заставила себя не думать об этом. — Не знаю, — наконец ответил он. Лили медленно выдохнула, перевернулась на спину и уставилась в потолок. Комната вдруг показалась еще теснее, чем вчера. Они проспали всю ночь. Успели столько всего наговорить, натворить и окончательно все запутать. А снаружи мир почти не сдвинулся с места. Рыжая резко села. — Я переоденусь. Скорпиус, лежавший рядом, повернул к ней голову. — В честь чего? — В честь того, что я не собираюсь сидеть здесь в пижаме, когда комната откроется. — Звучит логично, — сказал он серьезным тоном, но в глазах читалась явная насмешка. Когда она вышла обратно, на ней снова было платье, в котором она пришла на вечеринку. Волосы она кое-как привела в порядок, расчесав их пальцами. А вот туфли обувать не стала. Малфой посмотрел на нее и ничего не сказал. Потом поднялся с кровати и тоже ушел в ванную. А когда он вышел — уже в рубашке и брюках, с наскоро приглаженными волосами, — стало окончательно смешно. Они оба стояли посреди спальни, наряженные так, будто через минуту должны были оказаться на рождественском приеме. А комната, разумеется, никак не отреагировала на их возвращение к праздничному дресс-коду. Двери все еще не было. Окно все еще было подделкой. — Ну, — сказала Лили после паузы. — Очень помогло. Скорпиус огляделся. — Возможно, она не оценила фасон. — Малфой. — Что? Я пытаюсь найти рациональное объяснение. — Для комнаты, которая заперла нас на всю ночь? — Я не сказал, что оно будет хорошим. Лили закрыла глаза на секунду, потом прошла к столу и села на один из стульев, повернув его боком к столешнице. Скорпиус помедлил, затем сел на другой стул, тоже боком, оставив между ними достаточно воздуха, чтобы не смотреть друг на друга и умирать от неловкости. Поттер рассматривала собственные пальцы, сложенные на столешнице. Малфой смотрел куда-то в сторону шкафа. Оба делали вид, что их главная проблема — отсутствие выхода, а не разговор, который они сами отложили на утро. Утро, как назло, наступило. — Значит, — сказала Лили наконец. Скорпиус чуть повернул голову. — Значит? Она медленно вдохнула, будто собиралась нырнуть под воду. — Мы собирались что-то решить. — У меня и так было тяжелое утро, — сдавленно протянул он. Лили выдохнула через нос и отвернулась. Несколько секунд смотрела на стену, будто пыталась найти там более разумного собеседника. — Я устала, — сказала она наконец. Скорпиус поднял взгляд. — От меня? — Да. Он коротко кивнул, будто ничего другого и не ждал. — И от себя тоже, — добавила Лили тише. — От того, что каждый раз после разговора с тобой мне нужно три часа убеждать себя, что это ничего не значит. Что если я буду достаточно упрямой, достаточно холодной и достаточно неприятной, то однажды правда перестанет ощущаться так… назойливо. Малфой молчал. Она повернулась к нему. — Не перестает. Он опустил глаза на свои руки. — Нет, — сказал он после паузы. — Не перестает. Это прозвучало даже не как признание, а как констатация диагноза. — И я подумала, что, может быть, нам стоит перестать делать вид, будто ничего нет. Потому что, кажется, именно от этого все становится хуже. Скорпиус медленно выдохнул. — То есть твой новый блестящий план — признать наличие проблемы и не решать ее? — Ну… в общем, да. Малфой замолчал, явно обдумывая то, что она предложила. Она и сама понимала, что предложение довольно бредовое. И оно действительно ничего не решало. В какой-то момент он поймал ее взгляд и заговорил: — Я не могу обещать тебе ничего приличного. — Я и не прошу. — Я не знаю, что делать с Альбусом. И… со всем остальным. — Я тоже. — Я не собираюсь устраивать из этого красивую драму с тайными встречами, страданиями у двери твоей спальни и взглядами через Главный зал. Лили посмотрела на него. — Ты уже устраиваешь. — Я сказал красивую. Она фыркнула. На этот раз и он почти улыбнулся. — И я не хочу, чтобы ты решила, будто это теперь что-то… определенное, — добавил он тише. — Потому что это не так. Я не знаю, что это. И, честно говоря, меня не радует ни один из возможных вариантов. — Меня тоже. Они несколько секунд молчали. Потом Лили медленно выдохнула. — Тогда мы просто перестанем врать, что ничего нет. Но и называть это никак не будем. Скорпиус посмотрел на нее внимательнее. Будто ждал, что она отведет взгляд, передумает, добавит что-нибудь резкое и спасительное. Но когда Поттер ничего не добавила, он поднялся со стула и подошел к ней. Она задрала голову, глядя на него снизу вверх. Скорпиус протянул руку, взял ее за пальцы и потянул за собой. Лили встала, все еще не до конца понимая, что он делает, и оказалась слишком близко, почти впечатавшись в его грудь. — Тогда первое, о чем я не хочу врать, — сказал он низко, — это то, что мне хотелось бы делать так гораздо чаще. Его руки легли ей на шею, большие пальцы скользнули выше, к линии челюсти, мягко заставляя поднять лицо. Лили успела только вдохнуть. Потом Скорпиус наклонился и поцеловал ее. Он сделал шаг вперед, и Лили отступила почти автоматически, пока задницей не уперлась в край стола. Он оказался еще ближе, все еще удерживая ее лицо в ладонях, и снова поцеловал — уже глубже, медленнее, так, как не целовал ее ни разу до этого. Без злости. Без спешки. Не так, будто у них есть всего несколько украденных секунд, в которые нужно втиснуть все, пока кто-нибудь не передумал. Малфой прижал ее к столу увереннее, почти по-хозяйски — с таким внезапным, обескураживающим правом на близость, будто только что решил, что больше не обязан ненавидеть себя за каждое желание коснуться ее. Он поцеловал ее еще раз. Потом еще. И целовал до тех пор, пока в комнате не послышалось какое-то шевеление. Они оторвались друг от друга не сразу. Сначала просто перестали целоваться, оставаясь слишком близко: лбы почти соприкасались, дыхание путалось между ними, его руки все еще держали ее. Потом звук повторился — негромкий, странный, похожий на то, как дерево медленно проступает из стены. Лили первая повернула голову. На месте, где раньше был только плоский нарисованный контур, появлялась дверь. Рыжая медленно выдохнула. — Она… что, ждала, пока мы поговорим? Скорпиус несколько секунд смотрел на дверь, потом перевел взгляд на нее. — Похоже на то. Лили моргнула. — Ненавижу эту комнату. — Аналогично. Поттер отошла от стола и нашла у кровати свои туфли, влезая в них почти на ходу. Потом забрала палочку с прикроватной тумбы, подняла сумку с пола и сунула древко внутрь. Малфой наблюдал за этим хаосом со скептическим выражением лица. — Не знаю, как ты, но я не планирую задерживаться здесь еще хоть на минуту, — пояснила она и оказалась у двери. Когда Лили схватилась за настоящую металлическую ручку, та поддалась под ее пальцами. Деревянное полотно тихо скрипнуло и открылось. Скорпиус будто только теперь понял, что они действительно свободны. Он забрал со стула галстук и пиджак, перекинул их через согнутое предплечье и пошел следом. Через мгновение они вышли в прохладный коридор замка. Лили выдохнула, почувствовав почти оглушительное облегчение. Несмотря на все, что произошло внутри, быть запертой в этой комнате было отвратительно. Она заметила, как Малфой огляделся по сторонам: в этих коридорах редко кто ходил, но лишняя осторожность им сейчас точно не помешала бы. Особенно если учесть, что выглядели они так, будто только что вылезли из постели. В целом, так оно и было. — Я вернусь в Центральный холл и дойду до гостиной другим путем, — сказала Лили. — Я пойду здесь, — Скорпиус кивнул в сторону коридора. Лили кивнула и направилась в сторону, откуда все еще доносилась музыка. Что, в общем, было неудивительно: за окнами замка действительно висело темное небо. Снаружи все еще продолжался тот же вечер, а они успели прожить лишнюю ночь и ненастоящее утро. Она прошла всего несколько шагов, когда почувствовала прикосновение к запястью. Потом — короткий рывок. Лили обернулась и почти сразу оказалась в руках Малфоя. Он развернул ее к себе и поцеловал — коротко, резко, без предупреждения, но так уверенно, будто весь этот проклятый коридор тоже уже входил в его личные владения. Когда они оторвались друг от друга, он все еще держал ее за талию и смотрел куда-то вверх. Поттер проследила за его взглядом. Под сводом потолка висела зачарованная омела. — С наступающим Рождеством, Поттер. — С наступающим Рождеством, Малфой. Он опустил взгляд и прошелся им по ней с ног до головы — медленно, откровенно, без малейшей попытки сделать вид, что его глаза просто заблудились. — Охуенно выглядишь, кстати. Лили почувствовала, как улыбка сама лезет на лицо, и развернулась первой, пока он этого не заметил. Но когда она снова пошла к шуму Центрального холла, скрывать уже было нечего. Она улыбалась.