Глухая музыка

Куроо Тецуро. Маленькое имя в углу нотных листов и псевдоним в названии демо-версии песни очередной поп-группы. Забытые знания о том, как выглядят трущобы Токио и как красиво опадает сакура. Чувство, переданное через голоса людей, инструментов и случайных звуков. Слабость за дорогими солнцезащитными очками, потому что быть неуместным не хочется и вечный голосовой помощник в компьютере, чтобы сделать банальные вещи. Вечные худи и палочка. Такая, которая стуком дает ощутить поверхность и расстояние. И огромная мания к музыке. Слепец, нашедший свое признание в обостренном чувстве. Звучит как заголовок статьи. У него нет особого знания и природного дара. Только упорный труд и работа. Вечная работа над тем, чтобы не считали слабым, оценивали на равных со всеми. «Рафаэль нового времени», кажется, так было написано в статье по поводу его очередного хита для какого-то там артиста. Противно от такого пафоса, но такие люди всегда платят больше, чем простые ценители классики, а новое оборудование заказывать хочется. Удивительно, что только теперь его нашли постановщики спортивных шоу. Цена хорошая, удобное тз, вот только есть одна мелочь… «Финальная программа для Цукишимы Кея»… Что-то знакомое. Кажется, это имя в последние годы звучало каждый год в новостях, мол символ льда, победитель всех конкурсов и кубков… Он должен знать всю правду, чтобы сделать красивую точку такой карьере. — Мне нужно услышать его голос, — хотя бы потому что простое и холодное «инструментальная музыка» в письме на почте не дает той точности, которая необходима для создания чего-то великого. Нужно зерно идеи, которое Тецуро сможет вплести в партии, скрыв от лишних умов. Стоит сделать эту программу про Цукишиму и для Цукишимы. Их звонок проходит странно, чужой голос в динамиках пищит, разрывая перепонки, но тихо, как будто и правда не ощущая силы голоса. «Осталось 30% слуха» удручает еще сильнее, чем собственная слепота. Но в этом голосе легко откопать отчаяние. Такое человеческое и… огромное, что сомнений не остается. Центром будет скрипка. Куроо услышал все, что хочет видеть Кей. Это было просто. Самое сложное создать. Он не спит, запивая остатки старого кофе новым и разминает уши, смявшиеся от наушников. Все не то и не так. Никакой «хороший» лад не подходит в примерный макет большой работы, все мажорные тональности звучат фальшиво, резко, по-детски. Бьют сильнее, чем барабаны по напряженным перепонкам. Он не видит, как стираются заново только написанные строки партий, не знает, что брошенная в стену кружка распалась на сотни осколков просто так. Просто не представляет, что может сделать для того, кто уходит. А потом понимает. Резко, как простой свист ветра осознание влетает в голову и наполняет белый мир под веками очертаниями и красками. Только черными, неровными мазками закрывающими весь свет. Они ложатся друг на друга несдержанно, светят из тьмы красными глазами и душат-душат-душат. Все это время ответ он искал не там и не с тем лицом. Наверняка у Цукишимы оно сдержанно усталое, со следами той черной, незаметной для многих краски, пропитавшей его с ног до головы. Ему в пору не прекрасный белый лебедь, а черные перья, разлетающиеся в разные стороны от одного выразительного взмаха крыльев. Он тьма, которая проиграла несовершенству человеческого тела. И он берет в руки скрипку вновь. Проводит смычком на пробу, разыгрывая минор. Опускает ниже на пару тонов, пробуя новые гаммы и вставляя их в новую историю — правду о страхе и сложности. Что чувствует почти оглохший фигурист и слепой музыкант? Их не связывает ничего, кроме того жалкого разговора на десять минут по видеосвязи. Тецуро же хватило бы минуты, знай он все ответы сразу. Он не сдерживается, пишет слова параллельно выводя на слезы жалкую скрипку, разбивая в пух и прах практически оглушительную тишину в чужой голове, рвет упрашивает и издергивает… И она плачет. Ревет, по-детски срывая голос в ночи, не стирает капающих на деревянное платье слез, как и Куроо. Они похожи. Может так и было нужно с самого начала: разожженный слабостью творец посреди комнаты в ночи и усталая невеста, норовящая спустить и порвать все струны. И они кричат вдвоем в записи, голосами сливаясь в унисон, несмотря на осуждение со стороны остального оркестра звуков в линиях. Вдвоем. Как настоящая пара в центре пустого катка с потухшим светом и холодом. Тецуро слышит крики вокруг, лязг вопросов и геликоновскую ярость, но слышит только ее, как будто на прощание отдавая всего себя без остатка. Наутро последние ноты ксилофона и финальное прослушивание перед отправкой. Все слезы вновь спрятаны глубоко, так, что не найдет посторонний. А Кей должен найти. Почувствовать кончиками пальцев простые детские слезы и последнюю лебединую песнь — самую красивую из всех. Проект принят, деньги переведены (очередная пластинка уже находится на доставке), но Тецуро не отпускает. Раз за разом в голове всплывает образ такой знакомой на ощупь, с вмятинами от неудачных падений и стертыми струнами мелодии. Кажется, это было его самое лучшее творение, пойманное в момент так нечаянно и жадно без жалости ко всем вокруг. И это лучшее предлагают сыграть через несколько месяцев. Срочно. В ледовом дворце, где финальный этап кубка мира. Сыграть так, чтобы оглохший напрочь Кей сумел услышать хотя бы первую ноту. Хотя бы один звук, чтобы начать. И Тецуро летит на всех парах, складывая скрипку в чехол, чтобы не напугалась звуков по пути, торопит таксиста и молит всех богов, чтобы его… нет, уже их лебединая песня увидела свет в последний раз. Не успевает. Забегает в холл стадиона уже на оглашении Цукишимы. Черт, еще бы немного… Нет, у него есть еще несколько секунд! Поворот за поворотом, буквально на ощупь ориентируясь в коридорах и проходящих мимо людях, не теряя надежды, Куроо вырывается на каток. Останавливается у бортика и слышит новое оглашение. «Цукишима Кей…». Успел. И не позволит им двоим провалиться. Чехол падает на пол, смычок зажимается в руке, а рука тренера словно намекает, что Тецуро просто спаситель. Но это сейчас совсем неважно. Танцуй, черный лебедь. Он знает эту музыку наизусть, сам вывел ее поперек собственных вен, чтобы останавливалась кровь. Играет первые звуки, как только слышит ужасную фонограмму… И слышит скольжение коньков по льду. Его слышат. Его одного и эту несчастную, заплаканную скрипку, которой вновь приходится встречаться с осуждением инструментов вокруг. Музыку, у которой не хватит слов, чтобы передать все то, что скопилось в их груди. Он не видит программу, едва успевая стирать рукавом рубашки собственные непрошеные слезы, но чувствует, как рассыпается в последний раз чужая сказка, как с каждым прыжком перья опадают на лед, заполняя тьмой всю предыдущую жизнь. Как срывается чужой такой сильный голос на самом высокой ноте, камнем падая на самое дно. Их всего трое. Тецуро, Кей и маленькая скрипка, которая не выдерживает, ломается на части к концу выступления, струны лопаются, ударяя по подушечкам, но это кажется слишком простой болью. Больнее в чужой груди. Тецуро слышит чужой плач, Кей видит его слезы. Ведомые странным чувством единства, Цукишима не находит сил поклониться зрителям, а Куроо сбрасывает остатки грифа в ближайший угол. Осталось всего двое. Двое в самых жадных объятиях, скрывающих унисонный плач.

«Знаете что, скрипка,

Давайте жить вместе,

А?»