буду ловить стекоз

душно в комнате

движения скованны

в голове ветряная мельница

вроде давно уже

были проводы

а что тебя здесь нет - не верится

виолетта ощущала, как ледяные капли, вымочившие линию роста её волос, стекают по лбу и плеснула водой ещё пару раз на до странного горящее лицо. такие же ледяные капли стекали по её позвоночнику и никакого отношения не имели в воде, рвота не отпускала её с утра. прошлого утра. девушка, тяжело дыша, наощупь закрыла кран и, сплюнув в раковину остатки рвоты, приоткрыла зелень глаз. черт, зачем посмотрела. белизна умывальника в отвратительном месиве зло резанула глаза и она снова смежила веки. слух уловил еле слышный скрип приоткрывшейся двери. опять она. спина, обтянутая рубашкой с двумя неопрятно украсившими её пятнами пота на лопатках, покрылась мурашками от дуновения холодного воздуха, будто сзади открылась дверь в холодный, сырой подвал, и от того, что ее ломку снова застала кира. виолетта знала, что это кира, даже без нужды открывать глаза. знала, что она в своей псевдо-расслабленной позе: руки в карманах юбки, рубашка и жилетка по случаю жары, прищур строгих карих глаз, излюбленная петелька выбеленных волос на затылке, почти как у неё самой. она знала, что кира видит все. и дрожь её коленей вместе с мокрыми пальцами, что сжимают край юбки или пиждака, когда она не может усидеть на месте. и сигареты, что в три затяжки грязными конфетти уже осыпались на носки ее блядских белых лоферов, на которых видно каждый атом сора, а к куче окурков, лежащих в кармане прибавляется ещё один, и это только за последние полчаса, а дальше – ходящие ходуном кисти в этих самых карманах, пачкающиеся пеплом. вся напряжённая, как оголенный провод. затравленные радужные лужицы некогда зелёных глаз, расцвеченные-убитые бензином, кровавая роса на трясущихся растресканных губах, убывающие луны на ладонях, бледнеющие созвездия на выступающих циановых венах. открывает глаза и смотрит на девушку через зеркало. да, все так, как она подумала и не так. она похожа на ту киру, что была в её мыслях и не похожа одновременно.       – очень херово? голос хриплый, низкий, но участливый. вилка криво и неприятно усмехнулась. участливая кира? забавно. её саму никогда не ломало, что ли? хотя, по сути, солевые ломки одни из самых жёстких, потому что крыша едет конкретно и можно случайно выпилиться. неспециально, так сказать. зачем пришла? бесит. бесит. беситбеситбесит!       – а тебе не кажется, – пауза, сглатывает горькую слюну, прекращая выливать её в раковину, – тебе, на секундочку, блять, не кажется, что это вообще не твоё дело?! слова сочатся ядом: пытается кричать, чтобы усилить эффект, но выходит слабо. её измучили судороги и рвота, измучило морально это убитое состояние. лоб и бледные татуированные щеки, умытые и освеженные ледяной водой несколько секунд назад, снова покрылись липким потом. душно и душит. вилка отталкивается руками от раковины, хватает пиджак с тумбы, поспешно просовывает руки в рукава и запахивает на груди, придерживая руками. ей резко стало холодно, хотя теперь и на передней части рубашки расплывались пятна. серебряная брошь игриво отражала солнечные лучи из окна и своей яркостью больно кусала чувствительную сетчатку.

полночи кружился

полночи бегал

полночи ловил стрекоз

врачи мне сказали

лечись, бедный

с тобой случился психоз

пятна причудливо расползались по одежде, то светлее, то темнее заявленных по законам, свет , будто сам под кислотой, искрящимися светодиодными лентами дико бросился на стены, которые бегали от него, как умалишенные. виолетта, а точнее, чуть-больше-вилки-чуть-меньше-виолетты смеется, истерично и нервно, но ей все равно. засыпает длинную белую футболку пеплом. ей не жаль. какая-то девушка, предложив любить друг друга вечно, затаскивает её в ванную. малышенко водит пальцами по мягкой, упругой коже, сжимает во взмокших ладонях пышную упругую грудь, ладонями ощущая набухшие, твёрдые соски и резко втягивает один в рот, а по второму щёлкает отросшими ногтями. любовницу выгибает в её руках, она взвизгивает, а виолетта-или-все-таки-вилка только и думает о том, какая у неё мягкая кожа и что сочетание металла и девичьей груди, пожалуй, одно из самых лучших.       – хотела бы ты проколоть себе соски? когда меня отпустит, я могу это сделать, хочешь? – шепчет ви побелевшими губами в ухо своей однодневки и девушка, томно сглатывая, кивает, а выжженые пероксидом волосы мажут по носу малышенко и она с наслаждением втягивает запахи вечеринки, запутавшихся в светлых локонах. бодрит, как кокаин. малиновый психоз из-за перебора с весом долбит её, музыка, приглушенная закрытой дверью пульсирует в теле ярко-оранжевым жаром, особенно в кончиках пальцев. отравленная кровь, что гонит очередной трек мози монтаны по венам. по-блядски красная татуировка резко выделяется на холеной коже лица и виолетта облизывает участок кожи с тату, как кошка. ей нравится все больше и больше. темнота наползает с краёв поля зрения мутными потеками, скапливается под кожей и ви ловит себя в зеркале: отросшие волосы торчат из-под шапочки, чёрные провалы глаз резко выделяются на бледном лице и сливаются с рисунками под кожей. выглядит жутко, но... чем-то привлекает даже. чужие тонкие пальчики в оправе облупленного маника выпутывают её из футболки: она, послушно изгибаясь телом, позволяет снять её с себя, оставаясь обнажённой по пояс. любовница восхищенно выдыхает, сжимая ладонями небольшую грудь вилки, в которой поблескивают украшения. без футболки, но в шапке, что явно не устраивают её спутницу поэтому она сбивает бини с головы неловким взмахом, лохматят её и так спутанные каштановые волосы, что как трещины на морозном шоколаде, путаясь в них и оттягивая пряди, что спускаются на плечи. виолетту кроет, она буквально умирает от эйфории, покусывает впалый живот, проходится по отметкам своих зубов ледяными пальцами, мажет языком между половым губами, буквально исходя слюной, которая смешивается со смазкой и течёт по бедрам, нос упирается в гладко выбритый лобок. виолетта не помнит, как её зовут, но отлично определила размер её груди, думая, как ей пошёл бы пирсинг. собственные пальцы кажутся плетями, что обвивают гибкое тело трясущейся под ней девушки, будто в последней агонии экстаза. слезы стекают по лицу, виолетта почему-то тоже плачет неоновыми слезами, разъедающими ей кожу на щеках и пальцах, и ей страшно от того, что может быть настолько приятно. кажется, что она может от этого свихнуться. ей страшно, что её сегодняшняя любовница сдвинется, а ведь с ней ещё всю жизнь жить, ведь правда? а с чего она это взяла, кстати? ведь виолетте, только девятнадцать, ей ещё на работу ходить. как она будет обслуживать людей, если сдвинется? и татуировки красивые ведь не набьешь, когда от счастья руки трясутся. и без него тоже трясутся. девушка, чьё имя все ещё ей неизвестно, кончает на её лице, а вилка думает о несчетном количестве бутербродов, которые ещё не успела разнести. подносит ладони к лицу и безучастно смотрит на их тыльную сторону. столько рисунков, что глаза разбегаются, и каждый движется. запрокидывает голову, собираясь засмеяться, но чувствует во рту привкус девушки и металла. кровь стекает из носа, красит кожу над верхней губой и сами губы, деля их на два и жизнь делится на до и после. капает с подбородка на белоснежную плитку чужой ванной и виолетта отрешенно наблюдает, пальцами проводя по слегка влажной глади и рисует кровавую молнию, но новые чернила все текут и текут, поэтому трясущиеся пальцы прижимаются к носу на секунду, собирая рубиновые потеки и выводят кровавый псевдоним «китана» на бортике ванны. «не хочу клабы разносить, петь хочу.» из неверленда сознания её за руку, замаранную кровью, та самая девушка беспардонно тянет к себе – блядство, так и не узнала её имя! – поцеловать, но виолетта голову отворачивает – не хочется. скользкие от литра блеска губы оставляют блестяще-тягучий след на бритвенно-острой скуле, липкий, как сукровица. опирается спиной о стенку и кажется, ненадолго теряет сознание, потому что через мгновение кто-то поливает ей голову холодной водой и вытирает под носом разводы крови, но вилке настолько жарко, что ледяная вода была нежнейшей лаской бриза. чувство страха сжимает лёгкие, а эйфория путается в волосах, обнажая самые нежные мысли, будто с мозга можно снять крышку, так же легко, как с коробки печенья. очнулась или скорее, воскресла, виолетта в ванной в одних штанах и кроссовках. морозит невероятно. под руку удачно подворачивается какая-то тряпка, оказавшаяся её футболкой. надеть верх нормально нет сил, поэтому едва-едва набросив ее на плечи, кутается в тонкую ткань. корка крови стянула нижнюю четверть лица, или все же половину? по ощущениям она будто простыла, но ведь от обычной простуды не бывает так плохо? голова была готова взорваться, подобно простреленному арбузу, горло саднило, живот крутило, сухожилия будто натянули и казалось, что они порвутся, стоит только двинуться.       – ты правда хочешь участвовать? – сонно спросила девушка под её рукой. бледные глаза в траурной потекшей рамке туши, светлые волосы, татуировка на щеке и лбу.       – в чем? если это ещё один такой люциферов рейв, то пожалуй, стоит прерваться, – говорит виолетта, но то, чего она хочет сейчас, едва очухавшись – это занюхать ещё раз. «последний разок» думает виолетта, но знает, что врет.       – в проекте.

полночи вертелся

полночи хлопал

полночи ловил стрекоз

в панике я

открывал окна

а вдруг там запах

твоих волос

кира все еще стоит в дверях. руки из карманов вытащила, взгляд обеспокоенный.       – отойди пожалуйста, я выйти хочу, – устало. не хочется отодвигать тренированную медведеву силой, да она бы и не смогла. виолетта чувствует, что её снова мутит. она давно не помнит этого состояния, наверное, ломок у неё не было около полугода, потому что меф стоил относительно дёшево, а зарабатывала на татухах и пирсинге она неплохо. в тяжелые времена она плевала кому-нибудь в цезарь и лепила эти блядские клабы в кафе. едва начинало кумарить, она нюхала и проблем не было. никто не любит играть со смертью так, как наркоманы, никто не любит убивать себя так, как виолетта. наверное, поэтому её так веселили марафоны. забыться, не думать, не ощущать боли. хотя, за последние несколько дней она прекрасно вспомнила, что такое ломки. нежное чувство, которое нельзя забыть: холодок от мятной конфетки пол ложечкой, будто подреберье ей намазали ментолом, только изнутри. и вот, вот... сильный толчок внутри – приход, только её тело это ещё не поняло. внутри холодно, а под кожей будто разливается жидкое пламя, как соус табаско, буквально всего на несколько слоев эпидермиса, течёт по лимфе, а застывшая глубже отравленная кровь разогревается и начинает течь чуть быстрее. честно говоря, после этого ощущения она не помнит, что ей так нравилось. Это ощущение длилось-длилось-длилось, а потом она выдыхала и могла снова функционировать, быть социальным человеком, а улыбка наползала на лицо само собой, пожирая её нейроны и выжигает рецепторы, пребывавшие в ахуе от выделяемых эндорфинов, что цветными всполохами сладко дурманят разум. эндорфины, эх. тоска по ним резанула виолетту. она хотела сорваться с места, побежать к маме даше, сказать, что хочет уйти, и уехать. да хотя бы просто перелезть через гребанный забор, со слабой надеждой, что аминка и лера подсадят её, да она бы и сама с разбега на него сиганула, пусть даже с малой вероятностью удачи, вот только сил у неё не было вообще ни на что. да даже волосы с глаз убрать, не то, что чертовски горячую медведеву с прохода. машет рукой, показывает двумя пальцами в сторону, типа «отойди». ну да, все, кира ушла. как же. кира мотает головой, взгляд становится нечитаемым. она достает из кармана капсулу. вилка сразу узнает эту таблетку. прегабалин. сразу вспоминаются те времена, когда они после школы сжирали по пачке нурофена-плюс и шли ловить свое подобие счастья на стройку. но сейчас все внимание приковано к таблетке. только одна, но виолетту так колдоебит, что и одна подействует. не то, что мяу, конечно, но боль снимет. кира протягивает её ей, но виолетта медлит, чуя подвох, хотя больше всего ей хочется схватить её с чужой ладони. желудок скручивает спазм и вилку снова выворачивает в раковину. уши горят от стыда, плечи ходят ходуном от ебли её абстиненцией, горло жжёт от желчи. сколько она не ела? день, два? может, три?       – два с половиной, – подсказывает кира, – ну, если алкоголь за еду считается. если на очередной провокации будет ликёр, пей лучше его, он питательнее, – мягко, даже как-то утешающе. вилку она читает легко, гораздо легче книг. а ведь и правда, но даже такие вычисления сейчас даются шатенке с трудом. она поднимает голову и вытирает рот тыльной стороной ладони, бросает в полоборота:       – что ты хочешь за нее? конечно, ви не таила надежд, что кирюша отдаст её просто так. слишком давно она перестала верить в человечность. снова отворачивается, прополаскать рот но тут кира преодолевает расстояние в два шага и прижимает виолетту низом живота к её эмалированной подружке. тазовые кости упираются в тумбу, а острый подбородок устраивается на плече.       – а хорошо смотримся, правда? а взгляд у медведевой разочарованный, словно вилка её смертельно чем-то обидела. виолетта хмурится, но в зеркало послушно смотрит. она всегда любила смотреться в зеркало, потому что находила себя симпатичной, помимо заскоков, бесивших её друзей, по типу «у меня кривое ебало, перефоткай». камера не была её другом. но зеркало всегда показывало ей её лучшую версию. поэтому и в песне она поёт, что когда идёт мимо него, то сама с себя в ахуе. чистая, как свежевыпавший снег правда – в ахуе. правда, сейчас в зеркало смотреться совершенно не хотелось. но она взглянула. и опять была в ахуе, насколько же она хуево сейчас выглядит. честно говоря, смотрятся они странно. у зазеркальной виолетты лицо чуток оплывшее, как кусок непропеченного теста, бледность которого усиливали её татуировки, взгляд потухший, какого-то невнятного цвета. у обширявшейся виолетты и матильды, кстати, такой же. вроде, цвет глаз её был мшисто-зелёным (наверное, никто и не помнит её зеленоглазой), но из-за матовых расширенных зрачков всегда казался чёрным, в лучшем случае, серым. жирные у корней волосы, круги под глазами. просто космос. апофезом ко всему была блевотина на подбородке. вилка была уверена, что пахнет от неё ей же. ну или едким потом, что лил из её пор литрами и скопился даже над верхней губой. противно, конечно, но это было так. за её спиной – полная противоположность. пепельные волосы чисто вымыты и забраны в аккуратную тугую петельку. корни и виски слегка отросли, но это её не портило. глаза карие, приятного оттенка горячего шоколада. свеженькая, бодрая, надушенная приятной туалетной водой. безупречная, так сказать. она бы даже набила бы это кире где-нибудь на лбу, правда, это бессмысленно – и так видно. на контрасте с ней медведева вообще была богиней. вилка вздохнула: точно, кира – не человек. может, вообще врет, что юзала? или хватило ума переломаться за пределами проекта? жаль, что самой вилке ума не хватило так сделать и не корячиться сейчас перед одной из самых горячих девушек проекта, блюя в раковину.       – взгляд попроще только сделай.       – а ты перестань думать, что я мразь. кира ладонью, сложенной в лодочку, аккуратно плещет виолетте на нижнюю часть лица холодную воду, смывая содержимое пустого желудка с её подбородка. виолетта открывает рот и два тонких пальца погружается в горячую влажность. неспециально. ви слегка прижимает острой кромкой зубов чужие конечности. кира усмехается и вынимает свои пальцы из чужого рта:       – не буянь. давай для начала просто прополощем.       – для начал- стоило виолетте попытаться произнести последнюю букву «а», как медведева залила ей туда пригоршню воды и прошептала на ухо:       – рот полощи. засунув куда подальше своё недоумение, виолетта послушно полощет. потом сплевывает. говорит кире из зазеркалья:       – довольна? кира кивает.       – а что, слабо было поцеловать меня так? кира цокает и оцениваще смотрит на вилку. тоже в зеркало. думает.       – ты знаешь, нет. не слабо. но ты в таком состоянии, что я не стала бы тебя целовать даже за деньги. виолетта возмущённо хрипит. по самолюбию-то бьёт сильно, правда.       – с хуя ли?       – дурочка. тебя кумарит и в зеркале ты выглядишь гораздо лучше, чем со стороны. виолетта хмыкает:       – это как же я хуево выгляжу, если то, что в зеркале, типа, хорошо.       – но знаешь, ты все равно красивая. я бы просто не стала пользоваться твоим состоянием. молчит. вилка тоже. блядская благородная медведева. кира снимает с виолетты резинку и короткие пряди волос свивают на бледный, влажный лоб и лицо. бережно заправляет их за уши девушки, чувствуя, как длинные ресницы щекочут ей ладонь. дыхание немного сбилось у обеих.       – ты правда красивая, – кира выдыхает в чужое ухо и у виолетты по телу бегут мурашки, добавляя к тому войску, что бегает у неё по телу и так, ещё один батальон. ей ужасно неприятно, что сзади неё стоит такая красивая девушка, гладит её по волосам, а у неё рубашка мокрая настолько же, как и её трусы, а желудок готов вырваться и лечь на пол у идеально вычищенных лоферов киры. вполне обычные выкрутасы тела, над которым долго измывались, но от этого не легче. виолетта прикрывает глаза. в бессилии:       – кир, что ты хочешь? за таблетку? ну хочешь, я тебе отлижу? кира хмыкает:       – ты настолько отчаялась, что готова лизать за лирику? виолетта вспыхивает. лирика лишь предлог. но предлог весомый – колдоебит и правда просто пиздец. но и кира просто пиздец. вдыхает исходящий от неё свежий запах. будто бы легче.       – ты поверишь, если я скажу, что натуралка? виолетта удивлена, но ей хватает сил фыркнуть, но тут же улыбнуться:       – конечно, нет. потому что это не так. после этой всей нежнятинки? – глаза чуточку приоткрывает, следя за рукой медведевой, как раз заправившую очередную потяжелевшую от воды темную прядь за ухо.       – просто проявление сочувствия.       – мне не нужна твоя жалость, – окрысилась виолетта, заканчивая фразу, и опять склоняется над раковиной, отводя чужую руку, но тошнота отступает. девушка сплевывает вязкую слюну и смотрит на медведеву волком.       – знаешь, куда свое сочувствие себе запихни?       – догадываюсь. но научись видеть разницу между сочувствием и жалостью. слабо улыбается и гладит её по голове, пропуская меж волосы:       – впрочем, ты права, ну, по поводу ориентации. знаешь, но я ничего от тебя не хочу. на насильника я, вроде бы, не похожа. виолетта вымученно коротко усмехается, но под испытующим взглядом киры считает за благо завалить ебало, все ещё чувствуя руку киры на своих волосах. стыдно, что они грязные, но мыться и сушить волосы сейчас было выше её моральных и физических сил.       – я заметила, в каком состоянии ты сюда вошла, поэтому держи её. выпей и проживи хоть один день нормально.       – кир, ты же понимаешь, что это, как пытаться победить голод в странах третьего мира пакетом мороженой брокколи?       – зато хоть одна виолетта будет сыта на острове пасхи или на проекте «пацанки». крайне отрадно, не думаешь?       – неужели книжки решила почитать? виолетта язвит, хотя и понимает, что делать этого не стоило – давить на больное место киры, хотя бы потому что она проявила участие и притащила ей обезбол. но к усталости добавилось раздражение, усиленное кумарами. крайне херовое сочетание, но кира всего лишь вздыхает:       – одна вилка более сыта, одна кира более образована. выпей таблетку и не еби мозги ни мне, ни себе. хотела предупредить, что через час нам сказали выйти во двор и сесть на те красные комковатые сиськи, которые там расставили. кира остраняется. неприятное ощущение, сравнимо только с теплом от кружки чая на коленке и то ощущение холода, когда убираешь эту кружку. на секунду блондинка оборачивается, смотря, как виолетта подцепляет таблетку языком, и уходит. мимолетная горечь, запитая не менее чем литром воды из-под крана. шатенка быстро умывается и вытирает лицо. хлопает себя по щекам и смотрит мельком в окно, на бесформенные мягкие кресла, рассыпанные по зелёной лужайке яркими пятнами. обезбол ещё не начал действовать, но эффект плацебо, наверное, уже дал о себе знать, потому что чувствовала она себя как будто лучше. а ещё виолетту задевало то, что кира её пожалела, как бы она это не называла. она просто ненавидела, когда её жалели. но, сверившись с зеркалом ещё раз, вилка понимает, почему. своим внешним видом она могла вызвать только жалость. но перспектива выжить прожить сегодняшний день стала более реальной, пусть даже с содранной кожей. нет времени умирать: куча незаконченных дел не ждёт. «ладно уж, no today.» виолетта проходится пару раз щеткой по каштановым волосам и завязывает новую петельку. она обязательно сочтётся с кирой. берет в руки бейсболку и последний раз смотрит в зеркало. в голове всплывает картина, бывшая буквально пятнадцать минут назад. «а ведь кира права...» виолетта улыбается своим мыслям и снимает пиджак, потому что снова стало немного жарко. «... неплохо смотримся.»

полночи смеялся

полночи плакал

полночи ловил стрекоз

я так испугался

что ты исчезнешь

и снова к тебе

приполз

виолетту бесило, что кира видела её настолько жалкой, и поэтому она хваталась за края её формы своей чернильной лапкой, звала серафимом и просила остаться, боясь, что блондинка куда-нибудь уйдёт. кира, не была злой. в общем-то и доброй она не была. именно поэтому виолетта, бледная, головой у неё на коленях, не раздражала её нисколько. глаза прикрыты и даже сквозь всю одежду кира чувствует её дрожь.       – я обслуживала клиентов, которых не было, пыталась страстно засосаться с поручнем, потому что он был очень похож на мою девушку, уступила воздуху место, потому что он был очень похож на бабушку с пакетами, не могла по несколько часов не попасть в квартиру, потому что от меня съебались мои ключи и я за ними бегала по этажам в три ночи, обоссалась в штаны, потому что казалось, что сижу на унитазе, – увлечённо загибала пальцы вилка.       – вот откуда ноги растут у того, что ты в кровати обоссалась, – кира вздергивает брови, перечеркнутые белесыми шрамами.       – это вообще не из-за этого, это из-за синдрома отмены как раз, – хмурится вилка. – как ты пронесла, кир? даже у пчелки дилдак выбросили. в жопу, что ли, спрятала? кира смеется:       – ну а что, тут же не тюрьма, не проверяют, а-ля «нагнись и покашляй.»       – серьёзно что ли?       – почти. к топику изнутри приколола. да я и не много, чисто на всякий случай. мне самой они не особо были нужны, я же ещё до проекта была в завязке. не очень долго, но...       – погоди, а что ты принимала? явно же не соль, а то была бы сейчас не лучше меня. наверное, – виолетта приоткрывает глаза и смотрит на подбородок девушки снизу и приподнимая расписную руку, чуть дёргает за прядь светлых волос, что выбилась из хвостика, придавая небрежности идеальному образу. кира опускает голову и виолетта смеется:       – когда случайно фронталку включил. с ракурса малышенко смотрится действительно забавно. медведева смотрит на двор с высоты этого балкона, приподнимая острый подбородок. потом переводит взгляд опять на округлое личико виолетты. взгляд из-под пепельных ресниц грустный, впрочем, добрым опять же его назвать было нельзя. просто немного печальный, внимательный взгляд скользил по изгибу чуть полноватых губ, щек, линии покрасневших век, носа.       – винт.       – винт? серьёзно? – малышенко булькает и ерзает возмущённо, смотрит опять из ракурса фронталки. – кир, ты что, из девяностых выползла?       – во-первых, я жила не в питере и не в москве, – кира глаза закатывает, объясняя, – там все это ещё в ходу. потом, я работала в общепите по четырнадцать часов, потом шла грузить коробки. как бы это все выдерживала?       – меф лучше в этом плане, – не сдаётся виолетта.       – конечно, – кивает кира, – шизофрения обеспечена.       – здоровых нет. и потом, эфедриновые приколы гораздо хуже.       – мы с тобой как два идиота, которые решают, что хуже: самосожжение или четвертование.       – меня четвертовала ломка, поэтому в это раз я поставлю на самосожжение. В жизни надо все попробовать, – скованные тремором пальцы не лезут в карман и виолетта, бросив бесполезные попытки, расслабляет кисти и они безвольно скрежещут ногтями кафель, на котором она полулежала.       – альтернативы? либо винт, либо мулька. ничего другого не было, даже амфа, такая дыра – кира вздыхает. – а вообще, тему не переводи. ты ж таблетку пила, а я все равно чувствую, как тебя ебашит.       – зато сухожилия не отваливаются, я не бросаться на наших несчастных преподов и топором, и даже поспать, наверное, смогу... – сонно бормочет виолетта, намереваясь кемарнуть на чужих костлявых коленях. кира хочет спихнуть её с коленей, но почему-то этого не делает. сдувает с лица серебристую прядь и смотрит на трепещущие ресницы.       – опять будешь полночи смеяться, полночи плакать, полночи блевать?       – если дашь ещё одну, – сонно тянет виолетта, – то буду ловить стрекоз. отрывает голову с одурманивающе тёплых бёдер киры и садится по-турецки, трет квелые глаза и, ероша воспаленное каштановое каре, медленно стягивает волосы в петельку. кира наблюдает за черно-белыми пальцами, мелькающими меж тёмным прядями, как всполохи молнии на тёмном небе.       – кир, пока ничего не болит, я хочу поспать. но этой ночью, когда меня будет долбить, я обязательно пойду ловить с тобой стрекоз. встаёт на колени и осторожно притягивает блондинку за подбородок. у виолетты зрачки расширены, дыхание хриплое, пахнет от неё вообще не слишком приятно, но губы настолько нежные, а цепляется она за ткань пиджака настолько отчаянно, что кира тоже готова, ведомая дрожащей расписной ладошкой, хватающей её за запястье, выйти во двор ночью, смотря на переламывающуюся младшую в пыльно-розовой пижаме, на воротник которой капает идущая носом кровь, смотря, как она ловит в ночной тиши стрекоз, созданных её сознанием. *** слышится какой-то шорох и кира испуганно распахивает глаза, как обосравшаяся, и едва не теряет сознание от страха, когда края её кровати хватают чьи-то синие руки. слышится скрип и немного сварливый знакомый шепот:       – кира, блять, что ж ты за ссыкуха-то такая?! ей-богу, я удивлена, как ты ещё не ссышься в кровать со мной за компанию!       – вил, ты что ли? – едва шепчет кира запекшимися губами.       – ну да, залезть помоги! кира, все ещё ошарашенно хлопая ресницами, чуть привстала и помогла кряхтящей шатенке залезть и упасть на себя. горячее дыхание малышенко кира чувствовала на своей щеке.       – а почему у тебя руки синие, как ебало фантомаса?       – потому что ты дальтоник. в партаках, да ещё и в темноте, – хмыкнула вилка, любуясь кирой: сонная, с разметанными по подушке пепельными волосами, лишенными резинки, все ещё не отошедшая от лёгкого испуга, она была настолько очаровательной, что дух захватывало.       – такая трусишка ты, конечно.       – ты чего пришла?       – а я тоже трусишка. стрекоз до пизды боюсь.       – смотри не обоссы меня ночью.       – иногда ты невыносимая, но, я так испугалась, что ты исчезнешь. пришла проверить.       – да что ж ты кошмаришься со всего, ссыкуха?       – чья бы корова мычала, а твоя бы нахуй пошла!       – да блять, заткнётесь вы обе или нет?! – голос снизу и обе девушки вздрогнули       – лизка, не завидуй, – прошептала вилка в ответ, радуясь, что разлившийся под тонкой кожей обычно бледных щек румянец в темноте не видно, поудобнее устраиваясь на груди киры, слушая её учащенное сердцебиение. кира, ещё немного полежав бревном, аккуратно устроила узкие бледные ладони на плечи ви и губы дрогнули в улыбке, когда она услышала размеренно сопение и горячую от прилившей крови щеку, что прижималась к вырезу пижамной рубашки. до стрекоз, кажется, сегодня не дойдёт.