И в грустном ветру...

Утро наступило ясное, свежее и очень солнечное. Первые, еще не очень горячие лучи пробились сквозь ветки деревьев и осветили все вокруг. Начали петь птицы. Вот затенькали синицы и загомонили в кустах воробьи. Вот иволга выводит свою мелодичную песню. А вот по дворам заголосили петухи. Они словно бы соревнуются: чей крик – самый громкий и долгий, кто лучше всех споет гимн восходящему солнцу?¹ На теплой террасе постоялого двора сидел молодой господин в белых одеждах, подвязанных поясом с оттиском цвета морской волны. Лёгкие, шелковистые волосы покачивались в такт ветру, слабая улыбка играла на губах скрывая маску, под которой была та боль что таилась в этих прекрасных мятных глазах, пытаясь показать миру что он не такой ветреный, свободный мальчишка, не обременённый заботами этого бренного мира. Рядом восседал человек в черном, держа чашку вина в руках, медленно попивая его и думая о своем — Господин Цинсюань, Господин Хэ, это третья чашка вина за час, может хватит?! — крик заставил Хэ Сюаня обернуться к человеку и снова, будто под воздействием чёрной магии, очаровательно ухмыльнулся и приблизился к нему, заслонив собой солнце. — Я хочу чтобы ты ушел отсюда, да поскорее, — кратко ответил Сюань, пока хозяин постоялого двора, застыв от страха, улавливал каждую меняющую ноту в его низком голосе. Может быть, действительно, не в этой жизни он будет идти за искорками счастья, ведь всё, к чему ни притрагивались его пальцы, обращалось в пыль, а к чему был обращён взор, то замирало и каменело. Если бы сейчас прилетела пуля и проломила ему череп, вдавив осколки костей, Хэ Сюань был бы рад. Долги и беспокойство за младшего Ши уже волокли Хэ к дороге в ад, однако жизненный маршрут не разделял его планы, а оттого Сюань сидел здесь, в обществе повелителя ветра, и натягивал на себя лучезарную улыбку. На самом деле он совсем не помнил когда Цинсюань из ненавистного врага, на которого без презрения нельзя было взглянуть, превратился в человека, при виде которого в животе появлялись те самые ебаные бабочки, что своими острейшими, точно лезвия, крыльями изрезали нутро, превращая жизнь без возможности быть рядом с повелителем ветра в никчёмное, бессмысленное существование. И даже месть потеряла какой-либо смысл. Возможности быть вместе не было. Лишь посмотрев на Ши, Черновод забывал как дышать, утопая в омуте неизведанных чувств, которые, как казалось раньше, были ему вовсе чужды. Сюань не заметил, как худощавая фактура брюнета стала так манить, а пальцы неловко покалывало в желании прикоснуться. Всё это нихуёво сбивало с толку.