Хороший мальчик

Когда Суворов только пришивается, Кащей не до конца верит в его правду. Но не вертит языком за его спиной — всегда доебывается прямо в лицо. — Ты же и месяца не продержишься, — Кащей возвышается над ним после наказания. Суворов не может вдохнуть и давится кровью, пузырями струящуюся через нос. Провинился — расплатись. Чтимое ими правило, от которого ровное лицо Вовы все сильнее кривилось, заливалось подтеками и грубело шрамами. Возможно, Кащей просто не хотел лишать его той посредственности, которую еще не потеряли пионеры, с которой плачут на скрипке канифолью девочки в наглаженных фартуках, с которой Суворов до сих пор смотрел на кровавое месиво на асфальте. Кащей хочет встряхнуть его, за шкирку вытащить отсюда, потому что Володя — для Москвы. Потому что его подтянутое сноровое тело не для уличного мордобоя, а для плавания. Как-то раз Кащей видел, как вода обращается с Суворовым, и не разуверился и по сей день, что он не человек — будто рыба; будто всю жизнь в воде. Наверное, потому что барахтаться умеет. — Ты неженка, Володь, — из уст Кащея это могло звучать в разы грубее, но он не так хорошо старается. А Суворов лишь бьет его, но с каждым разом получает все сильнее в ответ; еле стоит на ногах, но продолжает искать в себе злость на Кащея. Возможно, он не так хорошо старается. Кащей даже когда трогает его руки в первый раз удивляется — совсем как у бабы — бархатные. — Не расстраивай папочку, Вов, иди домой, — ночью в зале кроме них — никого. Только Суворов — еле стоящий на ногах — на нем только брюки, он колотит старую пыльную грушу, и пот по нему бежит градом; и такой же Кащей — только в нем рюмок семь, а может и все десять, он перестал считать, как разбил стопку о стену и стал драть прямо из горла. — Хоть брючки сними, запачкаешь же. Суворов кривится — как тогда — от вывалившихся кишок уличной псины; и злостно смотрит исподлобья. — Какой же ты упертый, как баран, ей-богу, — Кащей трет долбящие набатом виски, и бредет в каморку. Суворов натянуто улыбается, здороваясь с нахорохоренным мужиком. Отец все продолжает брать его на эти блядские светские вечера, где из светского — только шторы на медных гардинах и сервелат. Но он слишком уважает своего отца, чтобы просто забить хер на эти формальные мозгоебства, и поэтому до сих пор терпит. Суворов нервно поправляет подол пиджака и просит отлучиться на пару минут. Вне праздности этого ресторана дышится легче, и Вова полной грудью курит. Глаза слезятся от холодного ветра — потому что на нем только костюм, но возвращаться обратно на лавры сейчас хочется меньше всего. Он вздрагивает, когда его знакомым жестом хватают за шею. А за спиной — щербато ехидничает Кащей. А перед Кащеем — Володя. С блестящими в ночных отблесках глазами, как в хуевой мелодраме. В выглаженном пиджаке и восковых туфлях. Кащей даже как-то не ожидал. Не было случая отрепетировать речь на случай, если он встретит наряженного, как елку, Суворова вот так — вдруг, вопреки тому, что они никогда тут не пересекались, а Кащей бродил этой тропой не один год. — Ниче ты важный, — Кащей прокашливает ком в горле, хрипло хохотнув, — Ну, жених. — Если бы, пока только жопы лижу отцовским коллегам, — Суворов прикрывает глаза, усмехаясь. Они стоят в тишине — Володя докуривает сигарету; Кащей старается не смотреть на то, как же охеренно обтягивают брюки задницу Суворова. — Я пошел, а то хватились уже походу, — Володя бросает взгляд на полумрак в окнах под гипсовой лепниной колонн. Кащей давит усмешку, грубо прижимает Суворова за грудки к себе и оставляет быстрый и резанувший поцелуй за ухом, ущипнув его под ребром. — Насчет жениха я не пошутил, невъебенно выглядишь, Володь, — Кащей смотрит открыто, говорит полушепотом, в шаге от Суворова, — Прямо как самый правильный хороший мальчик. Он растягивает улыбку, еле сдерживая смех, и уходит. А Суворов, за миг вспотевший, мерзнет на мокром ветру.