звезды бангкока

Тишина гостиничного номера, наполненного лишь ритмичным дыханием и приглушенным шумом, доносящимся из приоткрытого окна, не давит на уши и сильно отличается от той какофонии, которой несколько часов назад был заполнен внушительный зрительный зал. Худшее выступление в его жизни — так плохо не было ни на самом первом Inkigayo, ни даже во времена стажировки, когда он еще скакал по сцене, не будучи прикованным к месту за синтезатором. Сынмин в молчаливом бдении стоит у окна, разглядывая неоновое свечение Бангкока, энергия которого совсем не ослабевает с наступлением сумерек. Он прислоняется к прохладному стеклу, оставляя на нем полупрозрачный отпечаток разочарованного вздоха, и вслушивается в сердцебиение города, пытаясь выровнять свое собственное ему в такт. В том, что их сет вышел настолько поганым, нет вины Сынмина, но ему стыдно до вновь краснеющих щек. Разочарование горькой пилюлей перекатывается на его языке при мысли, что такой важный момент был полностью испорчен. Они должны были показать себя в лучшем свете, прежде чем забирать награду. Их тайские фанаты должны были гордиться подготовленным перфомансом, а не жевать губы от неоправданных ожиданий. Работа звукорежиссера была просто… ужасной. Наверное, за Сынмином по пятам продолжает ходить злой рок, уничтожая все, к чему он прикасается. Биатлон, танцы… теперь, видимо, и их начинающий бэнд. Их выступление было хуже, чем бардак в общежитии, который они оставили, уезжая. Микрофоны были настроены из рук вон плохо: Джуёну, Чонсу, да и самому Сынмину приходилось кричать, чтобы в зале их было хотя бы слышно. Во время рэп-партии минусовка, которая должна была прекрасно гармонировать с его голосом, полностью потопила все его попытки. Это ощущалось как самое настоящее сражение, битва насмерть, в которой Сынмин проиграл. Он был в шаге от того, чтобы расплакаться прямо на сцене, и сейчас слезы тоже собираются в уголках его глаз, неприятно обжигая и делая картину ночной столицы размытой, надувая яркие огни в рождественские шарики. Город дышит, живет в своем темпе, совсем не замечая их провала. В любой другой ситуации сердце в груди бы гулко отзывалось, зовя выйти из душного номера, осмотреть еще неизученные окрестности, но сейчас оно слишком занято тем, что с неприятной резью переживает испорченный вечер. — Мин-а, — голос Гониля вдыхает жизнь в застоявшийся воздух. Он говорит мягко, но в то же время Сынмин четко чувствует, как тот пыхтит под нелегкой тяжестью лидерства. — Ты слишком громко думаешь. Сынмин хмыкает, заставляя губы растянуться в грустной улыбке, и качает головой. — Ты думаешь то же самое, что и я, — отвечает он, поворачиваясь, складывая руки на груди и упираясь спиной в панорамное окно. — Мы облажались. — Мы сделали, что могли. Есть что-то в неизменном самообладании Гониля. Даже сейчас — он совсем не выглядит расстроенным и лишь крюком притягивает душу Сынмина к своей собственной. Он в приглашающем жесте похлопывает по мягкому матрасу рядом с собой. Сынмин на мгновение колеблется в нерешительности. Тихий голосок в его черепушке умоляет сбежать отсюда подальше, туда, где он сможет томиться в одиночестве и не бояться показаться слабым. Но терпеливое молчание Гониля оказывается куда громче и убедительнее. В конце концов Сынмин подходит ближе и садится на кровать, которая протестует легким скрипом. Руки Гониля тут же обвиваются вокруг него, утягивая в пучину спокойствия. Крепкая грудь прижимается к предплечью. В линию челюсти приходится утешающий поцелуй. — Ну вот, так-то лучше, — бормочет Гониль. Его слова вибрируют в тишине комнаты, а хаос прошедшего вечера, кажется, наконец отступает, подобно морскому отливу. Сынмин позволяет притянуть себя ближе, погрузить с головой в тепло, которое дает ему Гониль, не прося ничего взамен. Именно в его объятьях холодная самокритика тает, разочарование начинает исчезать и напряжение, которое туго скручивало мышцы, слабеет. — Всегда знаешь, что сказать, — лениво шепчет Сынмин в футболку Гониля. — Это потому, что я верю в нас. В тебя. — Гониль очерчивает маленькие круги на пояснице Сынмина сквозь жестковатую ткань рубашки. — Одно выступление не определяет наше будущее. Мы слишком талантливые. И полны решимости. Сынмин приподнимает голову, сталкиваясь со знакомым взглядом — слегка прищуренным, никогда не окунутым в тень неудачи и горящим искренним блеском. Улыбка Гониля — мягкая, полная непоколебимой веры, которая ощущается на разгоряченной коже, как и чужое дыхание. — Мы — это больше, чем одно мгновение на сцене. Мы — это годы тренировок, которые привели нас сюда. И у нас впереди еще миллион выступлений. Сынмин чувствует, как улыбка невольно трогает и его губы тоже, а внутри расцветает легкость, расставляющая все на свои места. Когда он снова кладет голову на плечо Гониля, прежнее, рефлекторное желание спрятаться полностью пропадает. Он вдруг ясно понимает, что слабость — это не сольный акт. Не тогда, когда рядом есть человек, с которым можно разделить тяжелое бремя и облегчить его словом, прикосновением, взглядом. Во власти наступающей ночи Сынмин настраивается на ровное сердцебиение Гониля — чувственный стук прямо под его ухом, который эхом разносится по всей комнате. — Носишь веру, как шелк, — выдыхает Сынмин, обводя губами безмолвное обещание. — Даже когда мы пытаемся ловить звезды в сачок. — Красиво, — шепчет Гониль в ответ. Его пальцы, впутывающиеся в короткие волосы на затылке, кладут на чувствительную кожу мазки неприкрытой любви. — Записать это для следующего альбома? Смех Сынмина разносится по номеру нежным звуком, наполненным теплотой. — Возможно, — мурлычет он, совсем не задумываясь над этой идеей. Этот момент слишком драгоценен, слишком необуздан, чтобы его можно было вложить в лирику, мелодию и показать всему миру. Гониль притягивает его еще ближе, заставляя их сердца соприкоснуться и слиться в едином ритме. Сынмин может чувствовать каждый изгиб его тела, когда они втекают друг в друга, складывая интимный пазл из конечностей и размеренного дыхания. Чувства обостряются: тонкий аромат одеколона Гониля; нежное прикосновение кончиков его пальцев к позвоночнику сквозь толщу одежды; поглаживания на задней стороне шеи; тепло, накрывающее обоих. Сынмин неловко поднимает голову, макушкой ударяясь о подбородок Гониля, снова смеется, извиняясь, и полностью забывает о сегодняшней неудаче. Все, что существует для него теперь, — это сильное притяжение между ними. Он наклоняется, прикрывая глаза; его губы встречают губы Гониля в нежном поцелуе. Сердце Сынмина бешено бьется о грудную клетку, подпитываемое связью, которая уже давно перестала вписываться в рамки чего-то физического. Смешок Гониля вибрирует на коже, когда их лбы прижимаются друг к другу. Его улыбка подобна согревающему солнечному лучу на фоне мягкого полумрака. — И все-таки, — шепотом начинает он, — зачем мне звезды, если у меня есть ты? Сынмин чувствует, как на губах улыбка смущенно переминается с ноги на ногу. Неуловимые звезды и маленькие сачки — все эти метафоры меркнут по сравнению с чем-то гораздо более глубоким, с чем-то, что толстой нитью привязывает их друг к другу.