Чуя - благодетель

Темноволосого уносило в даль, как порыв ветра. За окном ночного автобуса проплывали яркие вывески, отбрасывая на лица пассажиров мигающие цветные тени. Юмико дремала, сидя на коленях у брата Чуи, и уже успела немного сползти вниз, ее маленькая голова безвольно качнулась набок. Рен смотрел молча в окно, но в какой-то момент он заставил тишину трепетать нежным, почти колыбельным тоном. — Скоро мы будем дома, потерпи, малышка. Скоро мы ляжем в кроватку. Девочка приоткрыла глаза, повинуясь его голосу, а после медленно снова их закрыла. Она была совсем маленькой, сонной, хрупкой — такой, которую хочется немедленно защитить от всего мира. — Ты совсем устала, я знаю. Спи же, деточка, спи... Тору сжал губы, ощущая внутри странный холодный узел. Почему-то этот простой момент стал для него точкой невозврата. Он не привык видеть Рена — того самого дерзкого, колючего темноволосого пацана — таким... мягким. И от этой неожиданности светловолосому стало не по себе, тревожно. Как будто он видел что не должен был. Его темно-карие глаза, зачастую уставшие или насмешливые, теперь безжалостно прожигали в Рене дыру, изучая, оценивая, не понимая. В этот момент в них читался только один, четкий, как лезвие, вопрос: «Зачем ему этот ребенок?» Выйдя из автобуса на пустынной остановке, Рен бережно подхватил спящую девочку, устроив ее на своем плече. Тору же, отойдя в сторону, уткнулся в экран телефона, быстро набирая сообщение. Скорее всего, он снова обсуждал тот вопрос, который должен был «уладить» — вечную, фоновую проблему, тянущуюся за ним шлейфом. Вскоре они прибыли в дом Тору. Двухкомнатная квартира, вопреки каким-то смутным ожиданиям Рена, встречала его отнюдь не запахом затхлости, одиночества или гнили. Воздух был свежим, чистым, с легкой, едва уловимой примесью чего-то пряного и уютного. Запах был тонким, почти воздушным: свежесть недавнего проветривания, едва уловимый шлейф дорогого мыла или геля для душа с ноткой бергамота — не терпкой, а мягкой, цитрусово-цветочной, смешанной с теплом от работающих батарей. Он витал в прихожей, намекая на аккуратность и некую, тщательно поддерживаемую, норму жизни. Тору молча провел Рена через узкий коридор в пустующую, явно нежилую комнату, где стояла лишь аккуратно застеленная кровать, и оставил брюнета один на один со спящей девочкой, а сам удалился на кухню ставить чайник на плиту. У блондина, Рен это точно помнил, был быстрый электрочайник, но тот почему-то решил напрочь сделать вид, что его не существует, словно ритуал требовал именно медленного нагрева воды на огне. Переодев сонную Юмико в свою футболку, которая на ней превратилась в платье, Рен вышел на кухню. Тору уже ждал его, стоя у стола, как будто они заранее об этом договорились. Между ними повисло молчание, пока светловолосый не поставил на стол небольшой контейнер с изящными японскими сладостями, вагаси, а затем, с нарочито развязанной небрежностью, спросил: — Чай? Или что будешь пить? — Кофе, — коротко бросил Рен, принимая правила этой странной игры в обыденность, сщурив глаза. Он ему не доверял. Тору кивнул, достал высокую керамическую кружку, налил из заварочного чайника темной, ароматной жидкости. Его движения были точными, автоматическими. — Сколько сахара? Кубиками бросить? — спросил он, уже протягивая руку к сахарнице. Но взгляд его при этом был отрешенным, будто мысли витали далеко. — Два кинь. — привычно кинул голубоглазый. Тору кинул два кубика в чай и протянул тому кружку. Его голос звучал ровно, без интонации, но от этого только весомее: — Спать будешь рядом со мной. Рен, только что принявший из его рук горячую кружку, замер. Кофе едва не расплескался. Он медленно поднял глаза на Тору. — В смысле, рядом с тобой? — У меня так не принято в семье, чтобы брат спал рядом с сестрой. Тем более, если это чужие друг другу люди.