Чуя - благодетель

Утро встретило Тору тягучей, глухой болью в висках. На часах — без десяти девять. Зачем я встал в такую рань? — мысль была тусклой и безответной. Раз встал, значит встал. Сегодня идти было некуда, и это было единственной утренней благодатью. Сонный, с одеялом, накинутым на плечи, как плащ измотанного монарха, он поплёлся штурмовать кухню. Чай. Не кофе. Кофе был бы слишком резким, слишком реальным. Чай — это как раз. Легкий аромат и привычный вкус трав с поля. То что нужно, то что необходимо... Он замер на пороге кухни, ещё не совсем проснувшийся мозг пытаясь обработать несостыковку. Знакомое шипение. Жирное, сочное, утробное. Шипение чего-то, что жарится на сковороде. Звук, который он не слышал в этом доме ровно три года. Воздух пахнет топлёным маслом и чем-то... сладковато-солёным. Яичницей? Беконом? Волосы на затылке встали дыбом от внезапного, дикого и абсурдного предположения, которое пронзило сонную муть. На мгновение — всего на одно нелепое, предательское мгновение — ему показалось... Мать? Мать Тору ушла, когда ему исполнилось шестнадцать. Казалось бы: «Мечта любого подростка» — полная свобода, никаких нотаций, никаких комендантских часов. Но не тут-то было. Бытовуха — та ещё мстительная сука. Она не кричит, она просто медленно душит. Не забыть постирать, потому что через три дня носить будет нечего. Помнить, сколько чего в холодильнике, и с холодным ужасом осознавать, что молоко скисло, а яйца пора выкидывать. Пьянки с «друзьями» приносили минутный кайф и часовые уборки после, когда нужно было оттирать пол от липких пятен, а наутро — ещё и головную боль, и пустоту похуже похмелья. Свобода оказалась тихой, пыльной клеткой с холодильником и счётчиком на свет, а еще это вечная подавляющая усталость. Ты только пришел домой, а уже молишься чтобы не отключиться и идешь мыть посуду иначе на кухне появится не желательные гости... Этот звук... Этот запах... Они били точно в больное, давно заросшее рубцами место. В ту часть, которая до сих пор, спустя три года, по глупости могла ёкнуть от призрака нормальности. От чужой, ненужной заботы, что была сейчас так желаема и необходима. И только тогда, оторвав взгляд от линолеума, он поднял голову и увидел его. У плиты, спиной к нему, стоял Рен. В его же, Тору, футболке, которая висела на нём чуть свободнее. Он ловко, сосредоточенно водил лопаткой по сковороде, откуда и исходило то самое шипение. Рядом, на столе, уже стояли две тарелки. И на одной из них лежали... идеально ровные, симметричные тосты. Тору молчал. Одеяло сползло с одного плеча. В голове, поверх боли, воцарилась полная, оглушительная тишина. Его глаза остались широко распахнутыми, а рот был приоткрыт. Вздох, тяжелый как будто тяжело дышать и он задыхается. Воспоминания о матери сейчас были совсем не кстати. Они были совсем не нужными «маленькому Тору», который не мог справиться со своим внутренним монстром, с теми словами и эмоциями, которые хлестали по самую шею и не давали ему нормально жить. Это становилось просто не выносимым. Каждый раз выкладываться ежедневно на полную, а после вот так вот ломаться на мелочах, которые подкидывает ему жизнь. Милиан, мать того хулиганистого блондина, всегда была сложным персонажем в жизни мальчика. Она была холодным острым клинком, то как пламя согревало его и защищала. Тору знал ее как расчетливую во всем: в материнстве, бизнесе и семье, но разве можно ли все рассчитать так четко? Блондин по немногу возвращался вспять: на столе письмо, больше похожее на инструкцию и легкая прохлада воздуха с улицы, сочившиеся через открытую форточку. Мать ушла с запахом некой печали, но это печаль была не Милиан. Это печаль была Тору по утекшим дням, когда все можно было вернуть и исправить. Первые дни он глушил ее уход выпивая, вторые дни наводил порядок в доме с ужасным похмельем, в третьи просто пытался выжить, протянуть. После университета приходил тенью, что осидала где то в кресле. Нет эмоций, нет сожаления, нет ничего. Она оставила его наедине с холодными стенами, которые не знали никогда тепла, звонкого смеха и объятий. Мать оставило его наедине с отчаиньем и пустотой, которое не чем было заполнить. Тору начал по немногу вспоминать как он с завистью поглядывал на счастливых в семье людей и по воле случая ему хотелось стать её частью, когда он забывался в окружении своих знакомых и их родителей. Было тяжело держать это в себе, но Тору уходил, потому что так было нужно, потому что иначе нельзя. Вместо попытки увидеть хотя бы попытку исправить ошибку, которая было уже не исправить, блондин увидел лишь корпоративное решение, которое добило. Он ощутил себя никому не нужным и не любимым как никогда раньше. Никто не любил его как человека. Тору любили как деталь в системе без которой бы все накрылось. Хулиган все никак не мог понять почему его родители решили объединиться. Казалось бы они были двумя разными мирами: один отвечал за криминальный мир в поиске вечных быстрых и легких денег; другой отвечал за бизнес, тяжелое выполнение сроков и дедлайнов. Они совершенно разные, но обоим нужны были деньги и для этого им не нужен был Тору. Тогда зачем? И этот вопрос убийственно и точно в подкорку. Опешивший, вернувшись из воспоминаний, он смотрел на спину Рена и выдавил единственное, что смог: —Доброе… утро. Голос вышел хриплым, едва слышным. Его слова не нарушили морской глади той странной, уютной атмосферы, которую по кусочкам собирал Рен. Собравшись с духом, Тору добавил чуть увереннее: —Я… кофе не ставил. — Сейчас поставим. И доброе утро, — отозвался Рен, даже не взглянув на него, сосредоточенно переворачивая тост. — Не хотел будить. Тебе что-нибудь сделать? Тору поправил одеяло, зарывшись в него носом. —Тоже, что и вам… если можно, — скомкано, но собранно ответил он, косясь на холодильник. Рен кивнул. Поставил порцию для Юмико на стол и усадил девочку. Затем лёгким движением открыл скрипящий шкафчик, без колебаний достал оттуда ту самую кружку Тору — не гостевую, а его личную, — насыпал кофе, налил кипятка и протянул блондину. — Сахар и всё остальное — сам. Тору молча взял кружку, вытащил из холодильника молоко, налил, добавил сахару. Рен тем временем доделывал его порцию и принялся за свою. Контраст между прошлым и настоящим висел в воздухе гуще пара от чайника. Тот, кого он когда-то бил и унижал, сейчас стоял у его плиты и молча готовил ему завтрак. Это было настолько нелепо и необъяснимо, что не оставалось ничего, кроме как принять это. Как принять утро, боль в висках и этот странный, щемящий покой, который начал наполнять кухню, вытесняя трёхлетнюю тишину. Он наблюдал, как Рен поставил тарелку с едой и чаем для Юмико на стол, а затем подошёл к нему. К тому моменту Тору уже допил свой кофе. Обычный кофе. С молоком и сахаром. Ничего нового. Ничего лишнего. Всё, как всегда. И всё — совершенно не так. — Я не знаю, если честно, чем тебе отплатить за то, что мы остались у тебя сегодня, — начал Рен, глядя куда-то мимо его плеча. Тору резко поднял руку, останавливая его. Движение было резким, почти инстинктивным. Слова рвались наружу сами, опережая страх и расчёт. — Вы можете в целом оставаться. Сказав это, он ещё глубже зарылся в одеяло, словно слова обожгли его изнутри. Он ждал отпора, логичных аргументов, насмешки. — Но так же нельзя... Это слишком... — Рен пытался поймать мысль, ту самую, что глодала его изнутри. Слишком нагло. Слишком близко. Слишком похоже на то, во что можно начать верить, а потом разбиться. — Просто оставайтесь Голос Тору дрогнул, став тихим и надтреснутым. Это не было приглашением. Это была просьба. Почти мольба, вырвавшаяся помимо воли, сквозь все стены и броню. Он не смотрел на Рена, уставившись в тёмную гущу на дне своей кружки, но каждое слово висело в воздухе тяжело и явственно, как признание в слабости. Рен замолчал, ведь он увидел крушение. Стремительное и тотальное падение той каменной, насмешливой маски, за которой привык прятаться блондин. Он не понимал причин этого надлома — они не были близки, чтобы понимать. Но он видел факт: сила, с которой Тору всегда давил на него, испарилась. Остался только этот странный, дрожащий голос и тело, готовое провалиться сквозь землю от стыда. Перед Реном был не враг и не друг. Перед ним был сломленный противник. И это меняло всё. Доводы и «но» в его голове не застряли от умиления — они отступили перед холодной, прагматичной логикой. С таким человеком теперь можно было иметь дело или как самый минимум не бояться его ножа в своей спине. Он медленно кивнул, хотя Тору, уткнувшийся в одеяло, этого и не видел. Кивок был не столько согласием, сколько констатацией нового расклада сил. — Ладно, — сказал Рен ровным, лишённым эмоций тоном. Это не было обещанием. Это было решением. Решением принять изменившиеся условия. Решением остаться — не потому что поверил в сказку о «счастье», а потому что слабый, нуждающийся Тору на данный момент был менее опасен и более полезен, чем бездомная улица с ребёнком на руках. — Ладно. Посмотрим. Его голос оставил в воздухе не тепло, а прохладную, изучающую паузу. Перемирие было заключено. Но на каких условиях — предстояло выяснить.