Чуя - благодетель

Их любовь цвела лотосом — тихо и целомудренно. Чуя любил Осаму, но боялся раствориться в этом чувстве, поэтому выстроил незримые границы: не слишком много поцелуев, не слишком много прикосновений, не слишком много себя. Но Дазай снова и снова заставлял рыжего нырять в любовь с головой, пробуждая забытое ощущение безопасности. И однажды Чуя понял: его дом там, где этот невыносимый брюнет. Мир рассыпался на сотни картинок. Вот Дазай скучает на школьном уроке. Вот Дазай дышит в подушку на соседней подушке. Вот они вместе на задании — синхронно, как два лезвия одних ножниц. А вот просто бредут по городу, и Осаму, как всегда, находит способ устроить для них двоих тот самый «романтик», который Чуя якобы не любит. Но именно за просмотром очередной глупой мелодрамы, под ворчание рыжего, к нему приходит тихое понимание — это навсегда. Они вместе. Два конца одной нити. Они будут прикрывать спины друг друга и, возможно, умрут в один день. А если нет — останутся здесь вечными псами, верными стражами памяти о тех, кого потеряли. Будут ждать у могил, пока в их жизни не появится кто-то, кому они вновь смогут открыть дверь. Тот, кому можно доверять так же безоглядно, не боясь однажды проснуться в холоде пустой постели. Счастье длилось недолго — мелькнуло и растаяло, как мимолетное видение. Прошло всего полгода с того момента как рыжик стал служить Дазаю. В ту пору подступали зимние контрольные, и Накахара корпел над учебниками, пытаясь вбить в голову хоть что-то из программы. Рядом, развалившись на стуле, откровенно скучал Осаму — ему стоило только взглянуть на сосредоточенного Чую, как смертельная тоска накрывала с головой. Дазай знал наперёд школьную программу и учеба ему всегда казалась и была для него простой, по этому гримаса скуки была для него своего рода естественной. Все воспоминания о недавних днях казались теперь красивым сном. Но за сном всегда приходит пробуждение. И оно случилось слишком резко — болезненным уколом, холодным предчувствием, за которым не успеваешь даже вдохнуть. Воскресенье. Выходной. Чуя распахнул глаза в тревоге, ещё не понимая, что случилось, но тело уже реагировало быстрее разума. Он резко сел на кровати и замер. Тишина давила на уши. Слишком тихо. Слишком пусто. В комнате не было вещей Дазая. Чуя вскочил, набирая номер трясущимися пальцами, одновременно хватая первую попавшуюся одежду. Тревога скрутилась в животе тугим узлом, страх затопил грудь ледяной водой. Куда он делся? Куда, черт возьми, он пропал? Выбежав из подъезда, Чуя продолжал названивать, вжимая трубку в ухо, будто это могло ускорить ответ. Снег падал крупными хлопьями, оседая на ресницах, залепляя глаза, тая на разгорячённой коже. И вдруг — гудок оборвался. — А... Эм... — голос Дазая в трубке звучал странно. Пусто. — Шагай к остановке у велосипедной дорожки. Думаю, нам стоит серьёзно поговорить. Накахара напрягся всем телом, но в голосе прорезалась сталь: — Я уже лечу. Он бежал, не чувствуя холода. Снег забивался в волосы, оседал на плечах куртки, слепил глаза, но Чуя не замечал ничего, кроме одной-единственной точки впереди. Фигуры у остановки. Осаму стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону. Когда Чуя подбежал, сбивая дыхание, рыжий выпалил почти срываясь на крик: — Где тебя, блин, носит?! Знаешь, как я испугался, когда увидел, что тебя нет?! Брюнет медленно перевел на него взгляд. Холодный. Чужой. Пустой. — Нам стоит расстаться, — сказал Дазай. Грубо. Резко. Без единой эмоции в голосе. Снег продолжал падать, крупными хлопьями ложась на волосы, на плечи, застывая между ними невидимой стеной. Вот вариант, который сплетает твои пожелания в единую сцену — сдержанное, мучительно-нежное прощание, где каждое прикосновение Дазая говорит то, что он запретил себе произносить вслух. --- — Что? — переспросил Чуя. Глупо. Он же расслышал. Каждое слово, каждую ледяную букву. Но мозг отказывался принимать. Дазай молчал. Смотрел куда-то мимо — на снег, на остановку, в никуда. Только не на Чую. Если он посмотрит на Чую, всё развалится. А этого нельзя допустить. — Осаму… — Чуя шагнул ближе. Голос дрогнул, но он сжал зубы, проглатывая эту слабость. — Послушай. Если я что-то не так сделал… если я слишком много лез… или наоборот — мало… Мы можем поговорить. Мы всегда можем… — Чуя. Одно слово. Тихий выдох в морозном воздухе. И в нём не было ни привычной издевки, ни тепла. Только усталость. Бесконечная, серая, как это небо. Рыжий сглотнул. Снег таял на губах, и казалось, что он плачет, хотя глаза оставались сухими. — Не надо, — выдохнул он. — Не надо так. Просто скажи… скажи, что это шутка. Скажи, и я… я сделаю вид, что поверил. Дазай молчал. И в этом молчании Чуя прочитал всё. А потом случилось то, чего он не мог контролировать. Глаза защипало. Тепло хлынуло наружу, обжигая щёки ледяным снегом, смешиваясь с ним и застывая где-то на подбородке. Чуя даже не понял сразу — просто моргнул, и мир расплылся. — Чёрт, — выдохнул он хрипло, отворачиваясь, вскидывая руку, чтобы стереть эту проклятую слабость. — Это… это просто снег… Но руку перехватили. Чуя замер. Дазай смотрел на него. Наконец-то смотрел — прямо, в глаза, не отводя взгляда. В его лице не было той пустоты, что минуту назад. Она сменилась чем-то другим. Чем-то, что делало ещё больнее. Медленно, очень осторожно, будто Чуя был сделан из тончайшего стекла, Дазай поднял ладонь и коснулся его щеки. Большим пальцем стёр дорожку слёз, смешанных со снегом. Движение было таким бережным, таким чужим для вечно язвительного Осаму, что Чуя перестал дышать. — Осаму… — прошептал он. В голосе не осталось ни злости, ни гордости. Только тихое, отчаянное «пожалуйста», которое он не смел произнести вслух. Дазай молчал. Он просто стоял и смотрел. Смотрел так, будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждую снежинку на рыжих ресницах, каждую дрожащую линию губ. Ладонь на щеке не двигалась — грела. Удерживала. Прощалась. — Почему ты молчишь? — выдохнул Чуя. Голос сорвался, слёзы текли снова, и он уже не пытался их прятать. — Скажи хоть что-нибудь. Скажи, зачем. Скажи, что я сделал не так. Скажи… — Так надо. Два слова. Холодные. Тяжёлые. Упали между ними и раздавили последнюю надежду. Дазай убрал руку, пускай ему и хотелось сжать Чую так сильно насколько он только мог. В его лице не дрогнул ни один мускул. Глаза снова стали пустыми — стеклянными, мёртвыми, чужими. Ни сожаления. Ни боли. Только ледяная решимость человека, который уже принял решение и не собирается его объяснять. Чуя смотрел на него и задыхался. Слёзы всё ещё текли, но он их больше не замечал. Внутри что-то оборвалось — и провалилось в холодную, чёрную пустоту. — Так надо, — повторил Чуя эхом. Кивнул. Один раз. Коротко. — Понял. Он развернулся и пошёл. Не оглядываясь. Не ускоряя шаг. Просто шёл, проваливаясь в снег, и с каждым шагом внутри него что-то умирало. Дазай стоял и смотрел ему вслед. Смотрел, пока рыжая макушка не скрылась за снежной пеленой. Смотрел, пока мог позволить себе смотреть. А когда Чуя исчез, Осаму закрыл глаза и выдохнул. Медленно. Тяжело. Так, будто выдыхал вместе с воздухом собственную душу. Рука, которая только что касалась мокрой от слёз щеки, безвольно упала вдоль тела. Снег падал и падал, заметая следы, заметая полгода жизни, заметая всё, что Дазай только что собственноручно убил.

***

Чуя плелся по улице. Он не осознавал ни где он, ни что от него требуется. Слезы на щеках начали замерзать и мороз стал их покалывать. Накахара дошел до места работы в продуктовом. Там работала его подруга и он когда-то ещё до того как перебраться на сторону мафии. Подруга, увидев его таким побитым лишь вздохнула и налила ему чаю. За все несколько лет жизни она никогда не спрашивала, что его беспокоит и зачем он приходит именно к ней. Она просто знала, что сейчас ему нужна и никто другой, кроме её не сможет привести Чую в порядок.