Письма герцога Окделла

«Сударыня, пишу Вам, полагая, что личная встреча опять окончится ничем. Вы не желаете видеть меня, хотя, могу Вас уверить, я по-прежнему не понимаю причины этому. Те краткие упреки, которыми мы с Вами поспешили обменяться при первой встрече, вероятно, послужили к Вашему решению, но я не нахожу в них такой важности, которую, по видимому, Вы им придаете. Да, повторяю, меня тревожит то, как Вы упорно подчеркиваете свою дружбу с Его Высокопреосвященством и связь со Святым Престолом, вплоть до уверений, что вскорости покинете нас, удалившись в монастырь. Эрэа, я повторяю, что Вы вправе делать со своей жизнью все, что Вам угодно, лишь бы действия Ваши не сказались сколь-нибудь худо на Ваших детях и на стране, которой Ваш супруг и сыновья дали присягу. Однако Вам известны настроения Его Величества и знати в отношении эсператизма вообще и в особенности новоприобретенного влияния Престола. Его Величество изволил намекать, что не последнюю очередь в том, как вся старая (или, как многие шутят, «новая старая знать»), прежде исповедовавшая олларианский толк, рьяно отринула прежнюю веру и (иначе не сказать) дружно ударилась в эсператизм — доля Вашей заслуги. Его Величество это не радует и, хотя он предоставляет своим подданным свободу вероисповедания, та полупроповедническая роль, которую вы взяли на себя, изрядно подрывает Его милость по отношению к нам всем. Это не настолько меня тревожило, пока Вы обитали в Лараке, но теперь, коль скоро Вы решили поселиться в столице, я обязан со всем уважением просить Вас быть осмотрительнее. Столь же настоятельно я Вас прошу немедля ограничить количество пожертвований церкви, поскольку их размеры понемногу достигли неприличной степени. Эрэа, Вам хорошо известно, что большие расходы казна герцогства сейчас несет для укрепления границы с Гаунау, много средств уходит на строительство в Надоре, и я боюсь, что буду не способен обеспечить достойное моей супруги и детей существование в Ракане, если Вы не пересмотрите свои… скажем так — способы служения Создателю. Эрэа, ведь всему же есть предел. А впрочем, это меньшее, что беспокоит меня. Большую тревогу испытываю после разговора нашего в присутствии Вашего кузена — человека благородного и прямодушного, и еще более искреннего, и слишком дорогого для нас обоих, как я прежде считал, чтобы снова затягивать его в омут наших семейных дрязг (простите образ, он слишком точен, чтобы я мог отказаться его использовать). Итак, вы говорили, что я украл у Вас Ваших детей? Обосновали же это тем, что они чаще бегут к ласковому отцу, без толку и разумения их балующему, чем к Вам — матери строгой, но в то же время слишком слабой против моего пагубного влияния? Вы утверждали, что старшие наши дети (под старшими, эрэа, я подразумеваю детей, рожденных Вами в первом браке), с детства запуганы угрозами моими в адрес Ваш? Также Вы решили припомнить тот постыдный случай, когда в сердцах я едва не дал Вам пощечину, в чем много раз пред Вами после каялся (но сделанного не воротишь), и твердите, что Ваш дикий супруг частенько Вас бивает? Возможно, были жалобы еще, но мне известны именно эти, или только эти запомнились мне. Что ж, сударыня, не стану лить напрасно воду, утверждая, что наветы эти лживы насквозь — Вам истина известна, а больше знать и некому (послание я Вам намерен вручить лично или же через кузена, а Эпинэ, как нам известно, чужих писем не читает). Однако меня интересует та причина, которая Вас побудила лгать в лицо Роберу — или, точнее, Ваша цель. Сударыня, жизнь в браке с Вами была не то чтобы счастливейшим временем в жизни Вашего мужа (хотя я по-прежнему безмерно благодарен Вам за содействие в наших общих делах, в частности, в деле того же Иноходца, и за радость отцовства моего), но оно очень многому научило его. И я до сих пор готов Вам поклониться — той выдержки, которую обрел я в наших ссорах, спорах и столкновениях, выслушивая Ваши (признаюсь, чаще справедливые) упреки, и отвечая на насмешки света, я не обрел бы ни на поле боя, ни даже на паркетах при дворе. Я помню, что ни слова и ни жеста Вы никогда не совершите без намерения, хоть и не всегда в ваших мистериях есть настоящая необходимость. То, что ни единого Вашего монолога (и, подозреваю, ни единой исповеди), доселе не произнесли Вы от души, я убежден — и не спешите ставить мне эти слова в упрек — право, у меня есть на то причины. Эрэа, я хотел бы знать, что происходит, почему Вы прибегли к мерам, цель которых не ясна мне, но мной принятыми как крайние? К чему Вам потребовалось вмешивать Робера? Почему Вы, давно чурающаяся Раканы, где, как говорили, у Вас лишь страшные воспоминания, внезапно стремитесь здесь остановиться, да еще и вместе с детьми? В конце концов, к чему Вам снова склонять Октавия к постригу, если, как мне казалось, эту тему Тави оставил много месяцев назад? Довольно видеть во мне врага, дражайшая супруга. Я не возлюбленный ваш, если таковые и были в Вашей жизни, но, возможно, я могу быть Вашим союзником, поскольку, уверен, оба мы желаем нашим детям (имея в виду: детям от обоих Ваших браков) только благополучия и счастья. Стало быть, мы можем, как я думаю, по меньшей мере относительно спокойно объясниться. Принесу первым извинения за нашу первую встречу здесь, в столице: простите, герцогиня, я вспылил. Засим целую Ваши руки, умоляя Вас о скорейшей встрече без свидетелей. Ведь, право, смешно писать друг другу письма, находясь в одном и том же городе, и видясь ежедневно! И, также, герцогиня, если это возможно, настоятельно прошу Вас скорей уверить кузена Вашего в нашем семейном благополучии. Ему достаточно своих тревог и, как ни стыдно об этом вспоминать, довольно приходилось за жизнь выслушивать наших взаимных жалоб друг на друга. Я повзрослел, Катари, и, пожалуй, начинаю уже стареть. Неужто не пора нам кончать с этими играми? Довольно! Глубоко уважающий Вас Ричард Окделл, герцог Надорский, волею Создателя Ваш муж.»