Ничего больше

— Сатору..., — протянул Гето, — может, я сам?       Годжо еле как собирал чужие чёрные волосы, чтобы заплести косичку. Это была пятая попытка, пятая и последняя. Пальцы ненамеренно путались в волнистых прядках. — Потерпи, я почти...почти закончил!, — резинка в зубах мешает говорить внятно. Последний штрих и кривенькая коса упала на сильную спину. Сугуру приподнял руки и стал ощупывать её, чуть поправляя. Сатору погладил его напрягшиеся плечи, понемногу разминая мышцы после сегодняшней тренировки. Уже завтра с утра всё будет болеть. — Ты не против, если я переночую у тебя? Так не хочется уходить. Здесь тепло, — Годжо улёгся на холодную постель Гето, — а ещё тут ты. — Прекрати, Сатору. — Засмущался? Так и знал!, — шестиглазый ткнул пальцем в щеку Сугуру, отчего тот обиженно стал втыкать пальцы в него в ответ, — Гляди, даже покраснел. — Ты снова хочешь получить в челюсть? — Прости-прости. Но ты такой милый, когда злишься, Сугуру, не могу устоять, — Сатору подхватил его под руку и подтянул к себе, на кровать. Гето пришлось прилечь рядом, почти утыкаясь тому в грудь. Взгляды на секунду встретились, но Сугуру никак не мог научиться смотреть ему в глаза. Именно ему, поэтому и уставился куда-то вниз, в пол. — Сугуру, ты не думал носить более облегающую одежду? У тебя ведь шикарное тело, — он медленно проводил рукой по незакрытой рубашкой ключице. — Ты и так успеваешь мной налюбоваться. — Я всё ещё не налюбовался. — Эй, нет. Я не хочу, Сатору... Гето, оттолкнувшись, привстал. За ним зашевелился и Годжо, щенячьими глазами уговаривая. — Расслабься, я сам всё сделаю! Знаю, что ты устал, так что не парься, — они незаметно поменялись местами. Теперь Сатору нависает над ним, заставляя его прилечь на спину. Расслабиться... Как это возможно с ним? Сердце будто вот-вот выпрыгнет из груди, убегая из комнаты своего же владельца заместо него. Годжо уже расправляется с чужой рубахой, раскрывая для себя отличный вид подтянутого обнаженного торса. И начинает целовать его, спускаясь ниже и ниже. Невесомость. Пока что всё можно описать именно этим словом. — Сатору... Ты закрыл дверь..? — Закрыл, перестань тревожиться. Просто расслабься.       Как же легко ему сказать. Голова словно холодеет. Ощущение, будто его погружают в прохладную воду в день июльской жары. Тело покрывается мурашками, пальцы рук онемевают, а ноги невзначай потрясываются. Силой их раздвигают чуть шире, касаются их внутренней части. И целуют, целуют, целуют. Сугуру сползает, сминая постель под собой. Хилая косичка вот-вот распустится, и волосы небрежно раскинутся по всей подушке, пока его ремень снимают, ширинку расстёгивают, стягивают широкие брюки. Снаружи тело обдаёт морозом непрогретого комнатного воздуха, но изнутри него лезет жар. В нём пéкло. Кислорода становится недостаточно, когда длинные пальцы касаются его там, задевая вену, и становится совсем нечем дышать, когда рука обхватывает орган, невольно сжимая сильнее обычного. А ткань белья чувствуется так неприятно, что теперь хочется избавиться и от неё, несмотря на прохладу.       Самое главное - не открывать глаза. Сейчас, по ощущениям, Сатору снимает с себя футболку. Лёжа в предвкушении становится ещё более неловко. Его пальцы стали холодными, это стало ясно из-за очередного прикосновения, после которого последовал резкий рваный вздох. Гето чуть дёрнулся. — Сатору..., — Гето сипло шепчет, предплечьем одной руки прикрывая свои глаза, пока вторая тянется к светлой макушке, нежно взбираясь в торчащие пряди, слегка почёсывая или поглаживая голову - непонятно. Ткань натирает, неприятные ощущения преобладают над приятными, потому Сугуру недовольно елозит на месте. Сатору видит, высвобождает его. И снова становится морозно. — Сугуру, — голос немного охрип, — всё хорошо?, — он старательно двигает рукой, параллельно выискивая большим пальцем какую-нибудь максимально чувствительную точку. Гето судорожно кивает, неосознанно корчась, пытаясь поймать "это самое чувство". Забавно, что в такие моменты он не может вымолвить и слова. Будто его голос становится способным только лишь на короткие стоны. Годжо посчитал, что это не полное расслабление. Сугуру всё ещё напряжен, да даже скорее ещё более напряжен, чем обычно. Он наклонился, сел поудобнее, чтобы спину не заломило. Язык сам потянулся. — Нет, — наконец он открыл глаза и сдавленно проговорил. Рефлекторно схватил за волосы и отодвинул белёсую голову подальше, а сам отполз назад. Этой же рукой после закрыл свой рот, жутко краснея, а второй стараясь одеться. — Почему? Ты просто стесняешься? Это не аргумент, — Годжо перехватил его руки и прижал их к подушке над головой Сугуру, — я не брезгую, я сам хочу, ясно? Он будто наперёд предугадал мысли Гето. Сатору примкнул как можно ближе к его лицу, чуть касаясь кончиками носов. Ещё немного, и их губы прикоснутся. Но прежде, чем это произойдёт, Годжо не забудет сказать: — Люблю тебя, Сугуру. Гето неохотно целовал его в ответ. Неумело, как получалось, куда заворачивал язык. Получилось поймать его расслабленным снова. Пока левой рукой Сатору сдерживал его запястья, правой вновь потянулся вниз, вовсе стягивая противную одежду. Рукава белой рубашки Сугуру всё ещё сковывали его, но совсем не мешали. — И я тебя, — чуть слышно просипел Гето, наконец сумев отлепить от себя чужие губы, — Сатору. — Расслабься, ладно? Дорожка поцелуев вела вниз, а от каждого поцелуя оставался мокрый след. На этих местах будто клали льдинки, мокрая прохлада. С закрытыми глазами любое прикосновение становилось адом. Или раем - не так важно. Главное, что касания доводили до дрожи, не оставляя Сугуру обездвиженным.       Самое страшное для него - подобные деяния. Неужели это не грязно? Неужели такое делают порядочные люди? Тем не менее, сейчас перед носом стояла миссия "пережить эти полчаса, не облажавшись". За слюнявыми, мокрыми ласками следовали прирывистые стоны. Более громкие, чем до этого, более нежные. Интересно, на какой громкости их возможно будет услышать в соседней комнате? Голос Сугуру хрипел, а хрипотца придавала его ненизкому голосу особый шарм.       Удовлетворить Гето оказалось слишком лёгкой задачей. Казалось, он совсем не делает этого сам, поэтому особых усилий прикладывать не пришлось. Единственное усилие, которое стоит приложить - чтобы открыть запачканный глаз и промыть его. Сатору едва слышно прошипел от боли, но не придал огромного значения этому, пока Сугуру не приподнялся, чтобы узнать: — Сатору? Ох, извини, сильно больно?, — он постарался отцепить от лица Годжо его же руку, чтобы взглянуть на него. — Я в норме, — как бы того ни хотелось, Сатору пришлось встать с постели, оставив Сугуру одного, и уйти в ванную. Ах, как же неловко. Гето нервно схватил трусы, валявшиеся на полу, и натянул поскорее на себя. Вот это позор.       Сатору вернулся, захватив с собой со стола бутылку с водой, протянул её разочарованному Сугуру. Он сел поближе и приобнял. — Если бы ты не стыдился этого, я бы делал это бесконечно. Не знаю, о чем ты думаешь, но я думаю, что готов смотреть на "это" твоё выражение лица всю жизнь. Слышишь, Сугуру?, — Годжо дотянулся до длинных волос, чуть спутавшихся, и расчесал их гребнями-пальцами, пока Гето учащенно дышал ему куда-то в шею. — Перестань уже, — Сугуру повалил его на бок рядом с собой и уставился в его глаза, как никогда не сумел бы. По вечерам, когда уже темно, глаза Годжо приобретали какой-то особенный лазурный оттенок. Вот, чем действительно нельзя налюбоваться. Годжо легко коснулся румяной щеки, поглаживая нежную кожу. От этих поглаживаний хотелось уснуть, прямо тут и так. Почему же с ним так хорошо? — Сугуру, ты правда любишь меня?, — смущаясь неловкости своего вопроса, Годжо отвёл взгляд, а руку направил к плечу. А потом ещё ниже, по руке и к бедру. Гето неумышленно закатил глаза и намеревался отвернуться, чтобы избежать этих пустых разговоров, но его насильно уложили обратно лицом к лицу. Он покивал головой, неохотно наблюдая за тем, как рука проказника снова нагло лезет под одежду. — Только один раз.       В глазах мутнело и у одного, и у второго, но зато как приятно это было. Невозможность отдышаться, повсюду только слюни, и все из-за неосторожных поцелуев. Тела соприкасаются, делясь своим теплом друг с другом. Всё ужасно болит, особенно спина. И голова тоже особенно. Жгучие объятия, царапины на спине Годжо, бесконечные засосы. Неясный темп, из-за которого так мылятся мысли, и куча салфеток, некрасиво скомканных и разбросанных на полу неподалёку от кровати. Хочется, чтобы это всё поскорее закончилось, но совсем не хочется, чтобы этот миг остался лишь воспоминанием. Или наоборот? Тем не менее, теперь это и есть воспоминание. — Ох, если бы ты знал, что я почувствовал, когда ты сделал это! Сугуру, ты лучший..., — Годжо крепко сжал его, несмотря на волосы, лезущие прямо в лицо. Гето лежал, отвернувшись, но кивал на каждое сказанное шестиглазым предложение, — как хорошо, что у меня есть ты.                   Удар в сердце.       Будто по щелчку пальцев глаза открылись, и комната уже освещена солнцем, глядевшим на сонного Годжо из-за шторы. Сатору попытался привстать, но боль в пояснице тут же дала о себе знать. И не только в пояснице: бёдра, руки, шея и грудь отдавали неприятным спазмом. Сатору уже не смог нащупать, как во сне, тёплое тело - теперь вместо него есть лишь холодная пустота. Длинные чёрные волосы больше не спутаются, а нежный голос больше не приласкает слух. Больше ничего.