Оригами.

— Осаму? Что ты делаешь? Голос раздается над ухом, но Дазай не отрывается от своего занятия. Он крайне сосредоточен, с высунутым кончиком языка и нахмуренными бровями, делает изгибы один за другим на листе бумаги. Только спустя несколько десятков секунд он поворачивает голову и смотрит на Сакуноске. — Оригами складываю, сам же видишь. Увидел где-то, что если чем-то обеспокоен, то стоить идти и делать оригами. Я вот решил сложить старого доброго журавля, но что-то он у меня не получается. — шатен откинулся на спинку стула, рассматривая свое кривое творение. — А мне кажется у тебя все-таки получилось, очень даже красиво, между прочим. — Ода стоит позади и размешивает в чашке растворимый кофе с молоком, рассматривая журавля. — Мне он нравится. — Все мы знаем, что ты говоришь это не по настоящему. — Осаму поднимается со стула и подходит к нему, аккуратно взяв за руку с чашкой подносит ее к своим губам и делает глоток, облизнув тонкие уста языком, смакуя растворимую дрянь, вкус которой спасает только молоко. — Хотя бы сахара туда положил, мерзость же. — Нет, мне действительно нравится этот журавлик и если не нравится тебе, то я заберу его и буду любоваться. — Одасаку отпивает глоток несладкого кофе и наблюдает за Дазаем, когда тот отходит к окну и достает из кармана штанов сигареты и зажигалку. — Знаешь кого он мне напомнил? — в ответ на это следует только немой отрицательный кивок и чирк зажигалки, струя дыма разносится по кухне и вылетает сквозь приоткрытую форточку на шумную улицу. — Нет, не знаю, — шатен снова затягивается и выдыхает дым, пряча зажигалку обратно в карман и свободной рукой зарывается в собственные волосы, слегка оттягивая у корней, — расскажи же, интересно. Сакуноске подходит к нему, оставив кофе остывать на столе, и перенимает сигарету с пальцев, делая одну затяжку возвращает ее в тонкие пальцы. — Тебя напомнил. Ты говоришь, что вышло плохо и тебе не нравится, а мне наоборот. Эта ситуация чем-то похожа. Для меня — ты совершенство. Точно так же, как и журавлик. — он бережно треплет каштановые волосы, делая из них еще больший беспорядок и целует Осаму в лоб, на что лицо его невольно озаряет улыбка, а щеки чуть алеют. — Ты в романтики подался. — парень прячет взгяд, отворачивая голову к окну и залезая на подоконник, где поджимает ноги и обнимает колени, полностью умещаясь. — Не первый раз же, я думал, ты привык. Но вопрос в том, чем ты обеспокоен, Осаму? — Ода возвращается к своему кофе, который успел немного остыть, в то время как шатен снова хмурится и кутается сильнее в кофту, которая в два раза больше его по размеру. — Не суть важно, можешь чайник поставить? Я хочу чай. Чайник действительно оказывается снова включен и потихоньку начинает подогревать воду, но Сакуноске возвращается обратно к подоконнику со своей чашкой в руках и становится рядом с Осаму, наблюдая за ним и высматривая каждую перемену эмоций в лице. А выражает оно сейчас что-то подобное на обиду, но это не она. Дазай привык, что рядом с Одасаку скрыть свое беспокойство или что-то еще становится крайне сложно, но он все равно изо всех сил пытается не выдавать себя до того времени, пока все скрываемые чувства и эмоции не выходят наружу с агрессией или слезами. Обычно мужчина дает возможность орать на себя либо наоборот плакать, лежа на груди и утыкаясь в нее лицом, дает возможность действительно выпускать все то дерьмо наружу и не дает держать его в себе, иногда намерено раздражая, после чего ласково гладит по голове и спине и успокаивает дрожащее тельце. — Я просто снова слишком много думал. Эти мысли беспорядочны, подобны звёздам, что невозможно соединить в созвездия и я запутался в них. — он тушит бычок в пепельнице у своих ног и прислоняется лбом к стеклу, смотря как на улице снуют туда-сюда прохожие и автомобили. — Ничего серьезного, правда. Ты сам знаешь, что со мной такое часто. Дазая обнимают за плечи одной рукой и аккуратно вынуждают упереться лбом в крепкую грудь, а не звенящее от слабого удара стекло и так действительно намного лучше и теплее. — Я очень рад, что ты учишься делиться этим. — почти невесомый поцелуй в висок и на задумчивом лице снова виднеется легкая улыбка. — Пошли полежим? — Дазай поднимает голову и заглядывает в глаза напротив, прислоняясь щекой к тёплому свитеру. Солнечные лучи слабо пробиваются сквозь густые тучи, накрывающие весь город, будто тяжелым пуховым отделом. Тепло тела окутывает с головой и заставляет ощущать приятную истому, желание спать. Пальцы проводят невидимые линии по спине и от этого ощущаются слабые мурашки, пробегающие от макушки до пят. Мысли прекращают сновать туда сюда как противные насекомые и затыкаются, уступая место блаженной пустоте.