C'est la vie

      В нынешние дни от всякого человека порой удаётся услышать «я в порядке». Чем чаще человек это произносит, тем всё больше удаётся обмануть самого себя. И других. Только на окружающих людей со временем это перестанет действовать. Они его раскусят.       Лишь тогда всё скопленное наболевшее внутри вылезет наружу, и бессмысленное утверждение «я в порядке» превратится в противоположное, умноженное на пять.

***

      Рики посчитал, что он, пожалуй, неудачник с головы до пят, когда решил ткнуть пальцем на самую первую ссылку сайта по поиску работы для студентов, поскольку лишь сейчас, пытаясь языком от зубов оторвать прилипшую мятную жвачку (с диким желанием намазать под нос ментоловую мазь, которую его старший брат использовал в судебной медицине), с целью перебить тошнотворный запах чьей-то блевотины и из последних сил протирая стол от неё, Рики начал осознавать свою фатальную ошибку в выборе.       В выборе работы, которую хотел совмещать с учебой в университете.       Тогда для Нишимуры, а тогда — это целых полгода назад, его собственное решение не показалось обременяющим и тяжким. С девяти до двух дня — университет, при чём обожаемый, а с шести до одиннадцати вечера — работа, неполный рабочий день. Он вообще не противился подобному графику.       С подростковых годов Рики горел желанием стать дизайнером, хоть и варьировалось всё от «хочу быть дизайнером интерьера» до «хочу быть дизайнером графическим». И простит мать ему за обрисованные ватманы A3, которые были предназначены для её собственных проектов. Которые были белоснежно-гипсовыми, пока рука Нишимуры не коснулась к ним всем, нанося не четкие и анатомически неверные очертания женских тел, а затем поверх, совсем неряшливо, но в этом его изюминка и была, — набросок одежды за наброском, без какой либо цели воплотить эскиз в реальность.       С каждым разом получалось всё лучше.       Нишимура рисовал в самом буквальном смысле на всех попадающихся его горящим глазам поверхностях, во всевозможных местах и заведениях, только стул ему дай и воткни простой карандаш меж его пальцев.       И жаль, что не всё, к чему он так воспылал, имело пользу исключительно в его сторону.       Как оказалось, паб, который Рики выбрал, думая, что справится с работой официанта, и бар, который для Рики не имел ничего отличительного от предыдущего заведения, имели существенные отличия. Колоссальные.       Он уже и не вспомнит, кого именно вырвало на стол, но проклинать будет до конца своей жизни, ведь пока все вокруг заливисто хохочут и стучат стеклянными бутылками с пивом по едва держащимся на рыхлых ножках столам, ему хочется отработать свою смену поскорее, уехать на ближайшем автобусе с этого нечестивого места домой и принять тёплую ванную.       Сначала холодную, такую, чтоб дрожь добралась и до закипающих вен, проникая в них подобно колючим сосулькам, ведь как ещё себя можно отрезвить после ужасного дня в пабе? Только после этого он решится искупаться в тёплой ванне, которую Рики каждый раз обещает сделать самой пенной из всех былых и которая наверняка впитает в себя весь его стресс, что удачно будет спущен в слив за водой.       Хотелось бы, что б все нагнетающие чувства уходили так легко.       Рики совсем не понимал, на кой чёрт официант должен убирать нечто похожее на смесь из пива, коньяка и... впрочем, это всё. Ничего большего здесь не то что не брали, другого попросту и не было. Но даже в таком неприятном положении он пытался оставаться гуманным, и, как бы смешно не прозвучало, оставаться новичком-профессионалом.       Паб был абсолютным дном в иерархии подобных заведений.       Вот в чём была истинная причина его провала в выборе.       Злоуханная тряпка в руках Нишимуры наконец отлетела в ведро с хлорной водой у ног. С этим покончено, но остаётся лишь один крохотный вопрос: скольких ещё таких быдло-клиентов желудок побудит украсить деревянный стол?       Рики, пытаясь не повестись на побуждения организма сыграть с ним злую шутку, которая вот-вот может наступить, не смеет дышать больше чем на половину своего объема лёгких, и когда его окрикивает напарница по имени Поли́н, вслед за вымученным вздохом следует измученный выдох.       — Рики, брось это всё! Чем больше трёшь, тем хуже становится. Уже дышать нечем.       Васильково-синие глаза Полин не сходили с двигающейся фигуры у ближнего стола. Её губы чуть дёрнулись в усмешке, когда физиономия парня искривилась и их глаза столкнулись во взаимной ненависти.       Блондину оставалось лишь промолчать, мельком улавливая двух неприятных особ по оба бока от девушки, и унести ведро в каморку, там же вымывая руки самым дешёвым огрызком дегтярного мыла.       Полин не то чтобы раздражала всею собой, не то чтобы дополняла это некомфортное для Рики место ещё большим дискомфортом, хотя... почему «не то чтобы»? Она была действительно занозой в заднице.       — А главное правило паба помнишь? Не надо вякать и всем видом показывать как тебе бедненькому трудно. Мне тоже трудно, и почему-то со мной всё хорошо! — тихий, но всё ещё с явной долей плещущего из ярко-красных уст яда, раздался голос девушки, когда Рики подошёл к барной стойке. — Уволить тебя жалко, ты же студент. Но будь я на месте начальника, выгнала б и глазом не моргнув.       Протирая лаковое покрытие стола от капель нечто липкого, Нишимура боковым зрением улавливал оголённое плечо Полин, ведь её тёмно-синий рабочий пиджак съехал сам по себе, позволяя неестественно розовым локонам ниспадать на бледную кожу.       — С тобой не всё хорошо. Ты просто лапанье и пошлые намёки принимаешь за хороший флирт, — блондин выдохнул. — Это далеко не комплименты, Полин.       Без такого вздоха в груди всё так и сжималось.       Не зря говорят — тот, кому есть что сказать, всегда молчит.       И, ох, это было верным решением Нишимуры ответить с такой открытой грубостью, ведь девушка в ту же минуту поглазела на него, словно пыталась бросить что-то в ответ, но в итоге только фыркнула, набрасывая пиджак на худые плечи и ушла прочь.       «Не день, а черти что».       Здесь до дурноты напивались. Совсем далеко до чего-то приемлемого.       Узловатые, костлявые пальцы с каждым разом поддевали всё новую и новую кружку с пивом. Никто не скроет, что пиво есть ценностью пабов, но, к сожалению, и их же величайшим горем. Такие места женщины не посещали. Отнюдь не странно. Для них это место опасно, в первую очередь — из-за пьяных мужчин, во вторую очередь — просто из-за наличия мужчин. Да их и мужчинами-то назвать бестолково.       Но что-то Рики здесь удерживало. Всё больше казалось, что удерживание было насильственным, но насильник отнюдь не казался материальным.

***

      За окнами бушевал ливень, размывая силуэты мимо проходящих людей под однотонными зонтами, когда смена парня вот-вот должна была подойти к концу.       Жёлтая неоновая вывеска паба отражается на кожаных, неподдающихся стихиям ботинках, на лужах, где бензиновые разводы водят вялый хоровод, и на лице Нишимуры, что, вопреки стекающим по его лицу каплям, которые юшат за воротник, всматривается в горящую надпись как никогда ранее и... улыбается?       Он не дождался конца смены, он завершил её по щелчку собственных пальцев и, бросая давно потухшую, набухшую от воды сигарету в урну, он мечтает больше никогда не соваться в это место.       Иногда даже за час жизнь может перевернуться с ног на голову, но Нишимура теперь знает — внезапное изменение не всегда чудовищное.       Будучи пассивным собеседником любителей подвыпить, он чувствовал себя как затерянная шахматная фигура, переплетающаяся в углу шахматной доски, и Рики не думал о том, что кто-то может обратиться к нему с мерзким прозвищем «кукольный», маня к себе пальцем словно послушную собаку, которая всегда по одному зову и знаку бежит к своему хозяину. А то и не хозяину вовсе. Это даже хуже тупого присвистывания вслед, которое нынче принято считать комплиментом.       — Пиво, как обычно? — морального состояния не хватало даже на натянутую улыбку, поэтому блондин одарил мужчину таким хмурым лицом, что вместе с этим и с улицы донёсся раскат дробного грома, а в помещении на долю секунды сверкнул яркий синий свет.       Морщины на мужском лбу внезапно счезли, а невнятное бурчание стало только более явным.       — А мы что, раньше уже встречались?       «Надеюсь, что нет», — пронеслось в голове, и Рики подавил в себе язвительную усмешку.       — Не трудно предугадать выбор.       «Тем более когда вы все на одно лицо и с теми же херовыми манерами».       — Очевидность точно не моё второе имя, — его пальцы невзначай опустились на мальчишеское запястье, играя с тоненькой золотой цепочкой, а странная ухмылка лишь подкрепила желание Нишимуры сказать «хватит!» на ситуацию, которая случалась не впервые. — Потому что кто ещё мог бы попросить твой номер в подарок? Ты ведь мне не откажешь, куколка?       По секрету, ты не мог оттолкнуть навязчивые попытки приставания, мягко сказав о том, что подобного делать не нужно, что, между прочим, вы врываетесь в личное пространство и разрушаете все четыре стены безопасности и комфорта иного человека. По секрету, ты не мог нажаловаться об этом начальству, ведь тебя бы просто оттолкнули с просьбой потерпеть и не губить статус собственный и заведения.       По секрету, на тебя всем вечно будет всё равно.       — Трогать меня не стоит. И номер я никому не даю.       Цепочка зазвенела около мужских ушей, когда парень с силой вытянул свою руку из хватки. Вместе с этим Рики окунулся в тревогу: тело заледенело, в горле образовался твёрдый ком, сердце было готово выскочить из груди. Почему все вещи, которые мы делаем впервые, вызывают такую тревогу?       Но мужчину противостояние лишь обрадовало и развеселило.              — Что ж ты мне глазки тогда строишь, недотрога? — клейкий, жаждущий взгляд был прикован к ногам Рики в рабочих темно-черных брюках. — А ты никогда не думал о том, как очаровательно твои модельные ножки будут смотреться на каблуках?       Смотреться на... чём?       В состоянии откровенной ярости Нишимура был способен на все безумства, а ночь — самое время для ненависти.       — Не хмурься, а то морщины рано появятся.       Два ряда зубов стискиваются до скрежета вместе, образуя впадинку на правой щеке. Рука парня, на которой ветвями вылупливаются сине-зелёные вены, грубо хватает тёмный галстук, потянув его с силой так, что твёрдая шея практически мучается в удушье.       — А то-то они у вас появились. Я чётко сказал, что свою мерзость можете сунуть себе в задницу. Вам понравится. А ваши раскосые глаза разве что каблуками и можно продырявить.       Эйфория, которая ощущалась ранее, рассыпалась пеплом.       — Какие глаза?!       — Рики! Ты в своём уме?       В двух ушах одновременно прозвучали два голоса: ломающийся голос мужчины, который хватался за шею и задыхался, то ли от нехватки кислорода, то ли от отпора, коего он явно не ожидал, и встревоженный голос Полин. Премию ей за это не дадут, но она из кожи вон лезет бессменно, дабы быть единственной, достойной носить звание официанта.       Дабы остаться в стенах паба, словно это единственная надежда на будущее.       Дай ей только повод выгнать Нишимуру, и она будет мчаться, позабыв обо всём. Так и сейчас, бросая работу на полпути, она подбегает к мужчине, задевая бедром мимопроходящего, и золотая жидкость, догоняющая воздушную пену в кружках на плоском подносе, к чертям летит ей под ноги. Хрупкое стекло толстыми кусками разлетается по полу вокруг, заставляя остальных замереть, словно они обычные фигурки из олова. Их диафрагмы трепещут, протестуя после каждого вздоха.       — Я увольняюсь.       Последующие слова мужчины и Полин лишь смазывались джазовым мотивом, звучавшим из настенных колонок.       Рики любит, чтобы всё было правильно. Идеально. Безупречно.       Возможно именно сейчас наступил сей момент.       

parfaitement

Безупречно

      Непременно так бы сказал тот, ради кого Рики был готов пойти на воровство и даже на убийство.       Его любовь обещала позвонить за час до конца смены с каждодневным вопросом, который дал бы чётко понять, желает Рики проехаться домой на автобусе, метро или всё-таки на его машине.

      «За тобой заехать, chaton, или как?»

      Так ласково обычно говорил его дорогой Хисын, тихо смеясь в трубку, пока на заднем фоне слышался звук открывающейся микроволновки.       Будучи лингвистом, французский язык Ли ужасно любил, и не упускал ни единой возможности сказать пару сладких словечек Нишимуре, особенно после того, как узнал насколько парня смущает его мурчащий акцент. Нишимура предпочел бы назвать это сладкой глупостью, ведь ни слова он не понимал.       Блондин каждый раз отвечал «да, заезжай», и странно, что в памяти Ли эти слова не застряли. Словно в один день всё могло резко измениться.       Ветер бил в лицо мерзкой изморозью. Гроза прекратилась, но ливень всё ещё беспощадно накрывал предвесенний Сеул. Рики полез в карман леопардовой укороченной шубы, дабы отыскать свой сотовый телефон и как можно скорее набрать Ли, пока вода не забила динамик. Пару тыков по экрану хватило, чтобы понять — телефон сел.       Нишимура виновато закусил губу. Хисын будет волноваться и не находить себе места.       Но все мысли перевели его через полосатую дорогу и привели к одиноко стоящей будке таксофона. Кто-то ещё пользуется таким по сей день? У Нишимуры последний раз был давно, наверное, в глубоком 2008, когда всё так же прячась от дождя, его мать, с четырехлетним Рики на руках, пыталась дозвониться до мужа, а мальчик так сильно любил бросать серебряную мелочь в разъем, весело, однако.       Весь мокрый, парень отворил дверь прозрачной будки и рука двинулась к замку, но его не оказалось. Оставалось лишь надеяться, что этой темной ночью никто не нуждается в звонке старому знакомому, чей след давно простыл.

"Три минуты за 100 вон!"

      Было написано на истёртом временем объявлении. Бросив монету и набрав наизусть зазубренный номер, Нишимура таки прикладывает трубку к уху.       Гудки доносятся долго. Ещё бы, Хисын наверное в ужасе подумает о чём-то нехорошем.       — Алло? Рики, это ты?       Блондин хмыкает. Интуиция Ли всегда на высоте.       — Привет. Волновался, да? У меня сотовый сел видимо ещё на работе. Хотя с вечера я зарядил его полностью.       — Я не то что волновался, я уже начал машину прогревать, chaton, — было слышно, как мужчина провёл рукой по собственному лицу и потянулся к бардачку. — А ты.. разве не на работе? Ещё полчаса ведь работать. Или сжалились, отпустили пораньше?       В тихой телефонной будке прозвучал такой же смешок, в котором, вероятно, только Ли мог уловить нотки печали. Подобие смеха было чем-то вроде защитной реакции.       — Я уволился.       Это напоминает об ироничном смешке Рики на семейном застолье, где по одну сторону сидели он и Хисын, а по другую — его родители.       «Сколько, ты говоришь, Хисыну лет?»       «Он ровесник, — при этих словах отец спокойно выдохнул, дотоле не прозвучало скомканное: — моего старшего брата».       Только в нынешнем положении, сменяя горе поддельным весельем, Нишимура себя не тешил, и лучше от того ему не становилось.       — Ну, как уволился, просто ушёл. Но теоретически уволился.       — А где ты сейчас? На улице ливень, а твой зонтик у меня дома.              — Я звоню тебе с таксофона, ты разве не догадался, мистер Интуиция? — дразнит Рики, и наконец приобретает желаемое с утра спокойствие. — Может быть я промок совсем немного.              — Да конечно. Тебя хоть бери и выжимай, модник.       Ли намекает на то, что Нишимуре стоило бы одеться потеплее, ставя комфорт, а не стиль в приоритет.       Секунду вторую Хисын молчит, вместе с этим таксофон издаёт оглушающий писк, оповещая об истечении трех минут, так что блондин пошатывается и судорожно ищет ещё пару монет в кармане. В кармане так же валяются сегодняшние чаевые, напрочь пропитанные запахом алкоголя и пота. Не хотелось бы их подолгу держать у себя.       — Хочу спустить все деньги с сегодняшней выручки на пеперони. Не запретишь?       — Разве я могу тебе запретить?       Как только Рики упоминал эти пять слов "спустить все деньги с сегодняшней выручки", хотелось отговорить его от внезапного, опрометчивого решения, подогревавшегося под влиянием отчаяния и тоски. В первый раз Рики уверил Ли, что жаловаться после не будет. Тот поверил. Но уже после второго раза стало ясно — Рики ещё как будет.       Но деньги не принадлежали Хисыну, ни малейшая доля, ни четверть, ни копеечки. У него, в отличие от студента, с деньгами туго не было. Они ещё не жили вместе, чтобы делить заработанные деньги пополам, платить за одну квартиру и накрывать стол за общие деньги. Так почему же Хисын должен запрещать парню бездумно их тратить?       — Честное слово, я не знаю что у тебя там произошло, но ты звучишь так тоскливо, Рики-я.       Сердце Ли сжималось и щемило, и Рики подсознательно это ощущал. Только не знал к кому испытывает сочувствие сейчас, к своей любви или к самому, жалкому, себе.       — Всё будет хорошо. C'est la vie, как говорится. Сначала всё хорошо, затем не очень. Но ты молод, Рики, и если изменить ничего нельзя, можно начать заново, это не страшно.       На Рики не действовали утешительные слова. Никогда. Этими словами нельзя было вырезать из его жизни сомнения, чувство вины, порою нездоровые мысли. Слова не усмиряли тягу к кусанию потресканных от мороза губ, ковырянию заусенцев, не усмиряли длительный тремор в руках и безостановочный поток слёз.       А Рики плакал всегда и иногда даже по глупостям всяким — беспричинно. После чего корил себя за слабость и слезы падали за шиворот любимой клетчатой рубашки стремительнее, будто их главной миссией и было захватить собой как можно больше области тонкой ткани.       И Рики держится до тех пор, пока Ли не выдаёт вполне очевидную, такую мелочную, но важную вещь, которая губит его самообладание, подчинившееся отрицательным эмоциям.       — Выбирать себя никогда не будет эгоизмом, мышонок.       Мышонок. Рики совсем поломан, поувечен, и хорошо что не уничтожен, как каждая игрушка из пластмассы в его мальчишеском весёлом детстве. Он трескается и готов сломаться, распасться от хороших слов в свою сторону. Рики совсем поломан, если хорошее отношение со стороны заставляет его уронить горячую слезу, что стекает по щеке и исчезает в дрожащих уголках его влажных губ.       Нос щипает от солёных, мутных слёз. Нишимура трёт щёки рукавом до красноватых полос, — кожа пульсирует, вмиг наполняясь горячей рубиновой кровью. Всхлипы — последнее, что должен слышать Хисын.       — Эй, Рики, ты тут? — Хисын моментально и с долей беспокойства отдаляет сотовый от уха. Странно, но Нишимура трубку не повесил, отчего тогда молчит? — Эта связь дурацкая...       Ли недовольно цокает языком, но звонок сбрасывать не собирается, терпеливо вслушиваясь в белый шум.       С опозданием в таксофон летит очередная монета.       — Я тут. Хи, монеты кончаются, это была последняя.       Ли подвисает, заметив чёткое изменение в мальчишеском голосе, что стал глубже и отдавал тугой хрипотцой. Интуиция в этот раз его подвела, поэтому он решил, что Рики втихаря затянулся сигаретой с излюбленной вишнёво-мятной капсулой.       — Заехать?       — Заедешь?       Оба кусают губы.       — Да, заедь, пожалуйста.       — Я тебя...       Хисын недоговорил, как шипящий звук разорвал невидимую линию их связи.       Дождь за прозрачной дверью не думал прекращаться. Примерно то же происходило внутри Рики и на его лице.       В карман куртки была отложена последняя монета, та, которая могла бы дать дополнительные три минуты разговора.              Судьбой назвать это глупо и по-детски, в особенности, когда Нишимура верил в неё лишь раз — когда она свела его с Хисыном.       А жизнью посчитать это в самый раз. Ведь мы такие, наши действия такие. Такова и наша жизнь.       Неопределенная, но вполне поправима.       Заплаканные глаза устремляются вперёд. Вместо собственных, по ту сторону телефонной будки, на Рики смотрят глаза на несколько оттенков светлее.       Его совершенная любовь.