min psykiske lidelse.

      человечество не обречено, пока не спустился печатей ради спаситель, не очистилась в огне земля — если только смертельный вирус, созданный людьми и их же погубивший, не считать за оружие последней битвы, в которой у смертных нет ни единого шанса, — не окрасились в кроваво-красный закатное небо и солнце, не пришел страшный корабль с недоброй вестью.       человечество не обречено, пока ким сынмин привычно просыпается с первыми лучами солнца, бьющими в глаза. окна не зашторивает, чтоб не было соблазна послать мир-самоубийцу, хотя, по идее, только лишь одну его общину, далеко нахуй, где ему и место, и продолжить нежиться в нагретой за ночь кровати.       но долг зовет и, на всю небольшую комнату громко прохрустев выгнутой от потягивания на кровати спиной, приходится вылезать из-под теплого одеяла.       постель остаётся незаправленной — не во всём же быть организованным. хотя мама с детства вдалбливала, почти всегда буквально, что во всём. и как же мин сейчас рад позволить себе быть беспечным хоть в чём-то. а вот в остальном... если не он, то кто? ответ прост и решён давным-давно на общем собрании: никто. никто не готов следить за календарём и временем, заниматься организационными вопросами, которые на деле никому не упали, но все упорно продолжают делать вид, что это важно, дабы не расстраивать педантичного в этих вопросах сынмина. никто не хочет изо дня в день выслушивать жалобы сильно раздосадованных из-за очередной тупейшей мелочи жителей расплодившегося домами ранчо. никому не хочется заниматься водопроводом и электричеством. и киму не хочется, но, опять же, кто, если не он?       может, мама и была злом его детства, забивая всё свободное время саморазвитием и учёбой непосредственно, но не она решила вбить в голову мысль, что не занимающий всё своё свободное время работой сынмин равен никому не нужному сынмину. этим первым его начал обрабатывать отец, а мама подхватила. хоть он и видел отца, дай бог, раз в неделю, и то если «повезёт», но мысль в голове не просто засела — прижилась, как родная, будто так и должно быть. как и отсутствие какого-либо тепла в семье стало нормой, посему, подрастая, стало тяжело быть не холодным во всех взаимоотношениях с людьми.       а особенно это закрепилось, когда первую за жизнь влюблённость он начал душить бóльшим количеством работы из-за недоступности объекта воздыхания.       и последний гвоздь в крышку гроба каких-либо чувств сынмина изо дня в день вбивает тупой, а моментами даже жуткий, флирт хёнджина, которому всё никак неймётся.       ким не отрицает, что ему приятно такое внимание, но он о нём не просил и совсем не хочет нести ответственность за чьи-то «чувства». своих по горло хватает.       ким отрицает, что благодарен хвану за его компанию под вечер, когда тот приходит и болтает — бесконечно долго болтает обо всём и ни о чём одновременно. сначала это были рассказы о прошлом, которые сынмин слушал одним ухом, разбираясь в бумажках, в которых старший — да и, признаться честно, он сам — не видел абсолютно ничего интересного и точно никакого смысла. снова никому не интересна документация. даже самому сынмину, но он скрывает. потом, когда весёлые истории о разгульной прошлой жизни закончились, хёнджин просто начал рассказывать, как прошёл день, а выпив немного, переходил на философию. сынмин не был отличным слушателем — он просто никогда не знал, что сказать. он был скорее обычным и совсем не понимал, почему эту бестию каждый раз заносит именно в его дом. но рад был. но скрывал это.       только сынмин убеждён, что больше, чем слушателем и рассказчиком, им стать не суждено. никакой дружбы. он был противником спонтанности, а хёнджин полностью подходил под её определение. даже полуживым он притаскивал свою тушу неизменно к просиженному им же мягкому горчичному креслу в углу импровизированного кабинета. рядом с ним торшер, и под его тёплым светом хван выглядит реальным. под конец дня совсем не остаётся сил на попытки выделиться среди на вид убитых соседей, да и было бы перед кем. вместо этого обнимает подушку, пока пытается охладиться у приоткрытого окна рядом, и много-много говорит, то и дело поправляя лезущие в глаза и прилипающие ко лбу волосы. такого не хочется выгнать, чтоб не мешал работать, — такому хочется открыться, отложить дела и проболтать до утра, а потом завалиться спать на чёрное постельное с распахнутыми в спальне окнами, чтобы на утро проснуться в объятиях человека, а не одеяла, заморозившись ночным воздухом. излить душу, рассказать о невзаимных чувствах, что, к, возможно, сожалению хёнджина, ким питает не к нему. но сынмин держится и пока обещание самому себе молчать в большинстве случаев не разбилось о такой домашний вид старшего, всеми силами сопротивляющегося сну, чтобы посидеть так ещё немного.       и ким, конечно же, отрицает, что «останься ещё ненадолго» хотело вырваться не раз, когда хёнджину приходилось уходить к себе. но это всё исключительно нежелание окунаться в воспоминания о детстве, спичкой вспыхивающие наедине с собой, в самые неподходящие моменты, и отвлекающие от работы сильнее засидевшегося гостя.       за допущенные в тексте ошибки он давно себя не корит, но и скрываться от просыпающейся из-за них тревоги долго не может. собственное несовершенство не может не триггерить, если с детства за него ты получал физические наказания. сидел после них он спокойно, лицо всегда было целым — мы же не садисты, — но худые бёдра навсегда запомнили всё, что по ним ударяло: от провода до отцовского ремня, чаще пряжкой. шорты под личным запретом даже в аномальную жару, а прикосновения других к местам старых давно заживших ударов страшны.       он мог бы сказать, что наказания молчанием или скандалы за закрытыми дверьми богато обставленной квартиры страшнее, но такую боль у него получалось игнорировать, а вот горящие красные полосы — нет.       хёнджин точно не тот человек, которому стоит об этом знать. он даже не тот, кто за жизнь от родителей принимал что-то серьёзнее подзатыльника. но, к удивлению сынмина, доверие, даже несмотря на это, выше, чем к самому себе. правда, доверяет. просто нагружать не хочет.       а вот нагружать себя он рад всегда, поэтому уже сейчас делает обход по кабинету, передвигая красную метку на календаре с двадцать седьмого на двадцать восьмое июля и проверяя часы. все действия по утрам выполняет уже механически, даже не замечая варки кофе и чуть тёплого душа, потому что начало каждого дня напоминает день сурка, а ему и без того тошно от жизни в целом. хотя и продолжение дня, и его конец и правда как день сурка — только проблемы меняются и темы, с которыми хван приходит с закатом. сильнее уничтожать себя размышлениями о своём существовании — полнейшая глупость и совсем не способствует повышению работоспособности.

☾

      минхо потягивается, вытягивает руки и ноги и упирается ладонями в спину чана, спихнув его на самый край кровати. тот просыпается мгновенно и уже на автомате ставит руку на холодный деревянный пол в качестве опоры, чтобы не упасть. пакость прошла успешно, поэтому ли шустро переворачивается лицом к стене и жмётся к ней ближе, предвещая нападение старшего. чан выучен наизусть, но от этого даже веселее. если есть возможность развлечь себя в условиях апокалипсиса — грех не воспользоваться, тем более если чан ловит его настрой и тянет к себе. рука тяжело падает на бедро и сжимает, пока он, забавно кряхтя, легонько кусает плечо и шею прячущего лицо в подушку, чтоб не дай бог не издать громких звуков — скрипа, пока они крутились, и сейчас при любом неаккуратном движении вполне хватило, — и не разбудить младших, минхо. он что-то тихо в шутку говорит о насилии, а рука чана, как опровержение, либо подтверждение — он ещё не решил, — стекает на зад и некрепко сжимает. сдержать хихиканье кое-как получилось, хоть и не без помощи страдалицы-подушки, но с соседней кровати всё равно послышался болезненный стон джисона. и хлопок. и снова стон, но уже более измученного собственной тупостью джисона.       — это был последний раз, — шепчет он куда-то в потолок, спуская ладонь со лба на глаза, чтобы свет из окна не раздражал и не усиливал головную боль.       — ты говорил это в прошлый раз, — хрипло забасил феликс в подушку. грудью он лежал на кулаках, что было немного неприятно, но неплохо отвлекало от желания исчезнуть до следующего дня, пока боль, не такая сильная, как у джисона, но всё равно противная, не пройдёт.       главный трезвенник вчерашней вечеринки в лице чана изворачивается как может и через плечо наблюдает за страданиями малышей, в то время как минхо приподнимается для этого на локтях и счастливо улыбается — чуть ли не сияет, — пока феликс прикладывает все возможные усилия, чтобы отодрать тяжёлую голову от подушки и кинуть на джисона взгляд, предварительно наполнив его всем осуждением, что получится собрать, и ещё немного соскребённого со стен.       треск.       чан замер, так и не перевернувшись полноценно на другой бок.       — это ты или кровать? — джисон приоткрыл один глаз.       — да лучше б я.       игривое настроение моментально уходит, а на его месте удобно — в отличие от чана в полуразвороте — устраивается жажда конфликта. в голове бегущей строкой одни маты, и все они адресованы еле живой кровати и неизменной главе общины, обещавшему им нормальное жильё ещё полгода назад. свободного дома не было, но через четыре месяца после того разговора домик недалеко от их нынешнего разваливающегося чудесным образом освободился, а значит, место, способное уместить четырёх парней, есть, свободно и только их и ждёт — больше некого. а мин тянет — сейчас не время — но не говорит, почему это самое время всё никак не настанет.       и не встать, и не лечь нормально — кровать последние дни доживает, если не минуты. если не секунды, потому что чан в итоге решает добить её и сесть под звук хрустящего под ним дерева, спустив ноги на пол.       феликс всё-таки победил в схватке с подушкой, терпя головную боль, смог повернуть голову к джисону и теперь с неподдельным интересом заново изучает давно выученный профиль. интересно каждый раз замечать что-то новое, особенно когда приходится бороться с тем, что он двоится перед глазами, но ли не жалуется. он бы с удовольствием сейчас напал на хана, как чан на минхо несколько минут назад, но помимо головы потяжелело вмиг всё тело, да так, что не оторвать от кровати. он снова не жалуется — смотреть тоже приятно.       минхо взглядом планирует прожечь дыру в спине чана — хотя чан убеждал, что дыра уже есть и она в сердце и полностью заполнена минхо, кошмарно сладко, аж зубы сводит, — погружаясь в собственный мир комедии, где каждая шутка исключительно с указанием на преклонный возраст старшего. разница в пять лет не играет в пользу чана в любом случае, особенно когда дело касается интима с пенсионером с хрустящими коленями. минхо не признаёт, что и его тело частенько напоминает о всех пропущенных тренировках и убитом — раньше из-за колледжа, бессонных ночей и пробежки максимум до автобусной остановки, а дальше только по этажам, и теперь из-за постоянной борьбы за выживание, в которой он периодически расслабляется благодаря чану, хоть и сон до сих пор чуткий, — состоянии, причём во всех возможных смыслах. а ещё он не признаёт, что ему странно нравится, что его партнёр в любой момент может стать частично недееспособным на короткий промежуток времени из-за внезапно стрельнувшей поясницы — нехуй тяжести таскать и к холодной стене спиной жаться. он и себе не может объяснить, почему это в его глазах так до ужаса мило, но так ли ему нужно это объяснение? рад и рад, подумает об этом, если больше не о чем будет.       он босой ногой пихает голую спину чана, из-за чего тот немного покачивается, зато внимание обращает. поворачивается и своим сонным, не понимающим причины такого привлечения внимания взглядом встречается с чуть ли не по-кошачьи узким зрачком — на деле взгляд всего лишь капельку угрожающий.       — да не пойду я к нему, — чан отворачивается и следующее бурчит уже себе под нос, — сейчас.       — я сам схожу, — минхо развлекается, по новой уперевшись в спину чана стопой, пока тот не выразит недовольства. а он не выразит, — но сначала кушать.       — нас это касается? — слышится хрипло от джисона.       хан почти скатывается на пол от детских капризов из-за нежелания переживать похмелье.       — ты совсем меня не любишь? — нет, всё-таки скатывается, так ещё и в ответ получает угуканье, пока ли, не без помощи чана, выбирается с кровати, минуя столкновение лба со вторым ярусом, — я зазря считал тебя любимым хёном все эти годы.       драма продолжается благодаря бану, с возмущённым «эу» швырнувшему подушку в джисона. продолжается и заканчивается, когда феликс окончательно пинком сталкивает его, замученного в этом доме за утро. ли младший и не планирует извиняться, считая, что сделал одолжение остальным в комнате, даже когда минхо закатил глаза, попутно складывая неаккуратно мягкий плед. джисон вполне заслуженно оказался на полу и сам это понимает, запрокидывая голову и взглядом извиняясь за нарушенный покой, отчего перед глазами плывёт.

☾

      джисону ужасно, джисону отвратительно, и это не проходит даже когда он в очередной раз любовно заправляет выбивающуюся прядь волос феликса ему за ухо, чтобы не попала в чай. забота о нём, даже если выражающаяся в таких мелочах, и совсем немного нежности в перерывах между играющим в одном месте детством держат на плаву лучше любого спасательного круга. он довольно милый, просто научился это скрывать, когда нужно. хан в этой язве видит исключительно маленького котёнка. или птичку. как пойдёт.       последнее особенно яркое приятное воспоминание сохранилось с последнего мая в мире, от которого они вынуждены были отвыкнуть. джисон хранит их все за двоих, временами борясь с желанием поделиться с феликсом, не желающим возвращаться даже в такое светлое, наполненное красками и безграничным детским счастьем от количества чистейшей любви, но всё же прошлое. там было негреющее закатное солнце, но его руку раскачивала рука другого, тёплого всегда, даже в кромешной тьме, персонального солнца с уже смытым макияжем, скрывавшим россыпь веснушек по всему до его смерти красивому лицу, и яркой улыбкой, нарисованной очередной совершенно дурацкой шуткой.       на голову, выбивая все мысли, упала чужая рука, вызывая блики перед глазами и шум в ушах от стреляющей головной боли.       — как себя чувствуешь? — хёнджин говорил громко, наклонившись к самому уху зажмурившегося джисона. — увёл мою элизабет.       хан сложил руки на столе и уронил на них голову, когда старший переключился на феликса, но не ударяя по макушке, а осторожно путаясь длинными пальцами в тёмных волосах.       — ты как, солнце?       — элизабет была хороша.       — привет, — за спиной хвана раздался тихий женский голос.       он повернул только голову к источнику звука. она. чан поставил подбородок на кулак, отвлекаясь от еды на ежедневное представление.       — да.       — занят? я думала...       — занят, мне к сынмину надо.       представление, в котором хёнджин каждое утро сбегает от бедной рюджин, а куда или к кому, с его слов, — дело десятое, ведь в итоге он никуда не уходит. только от неё.       — зачем? — проснулся хан, только голос звучал приглушённо из-за того, что он говорил куда-то вниз, всё ещё уперевшись лбом в предплечья.       — а тебе всё скажи, — хван лохматит его волосы на затылке, отставая от феликса, — затискал бы, — и наклоняется, чтобы оставить поцелуй, давя на голову, уложив на неё обе руки.       — сможешь за нас узнать? — феликс с совершенной невинностью смотрит ему в глаза снизу вверх. все, включая рюджин, прекрасно понимают, что ни к какому сынмину он сейчас не пойдёт, но пользоваться всеобщей любовью ли никто не запрещал, — насчёт дома. он обещал.       — солнце... — взгляд спорить не позволяет, — хорошо.       феликс сразу начинает сиять. ради этого можно и горы свернуть, и свободным временем пожертвовать — греет сердце и душу.       чан заметно поник — конфликта не будет.        заметно повеселел — конфликта не будет.

☾

      хёнджин тихонько поскрёбся в дверь и приоткрыл её, заглядывая в дом, только вот в тёмном ничем не освещённом коридоре сложно что-то увидеть.       — минмин? — он чуть ли не на цыпочках прошёл в кабинет, двери в который не было изначально, отчего с коридора, если отойти немного от входа, открывался вид на копающегося в ящике стола сынмина.       — а? ты сегодня рано.       — соскучился и решил заскочить, — ким отвлёкся, чтобы одарить старшего уставшим взглядом.       сынмин коротко кивнул на кресло и снова перевёл всё внимание на перерывание ящика.       хёнджин уселся в кресло и молча наблюдал, не боясь потревожить — просто редко получается откреститься от всех мыслей и глупо залипнуть. сынмин слишком сосредоточен на поиске чего-то для хвана неизвестного, а сам хван — полностью на нём, устраиваясь в уже родном кресле поудобнее. почти тихо, только часы громко отстукивают каждую секунду, и ким шелестит бумагами, но всё это не мешает, хоть и на вечернюю атмосферу не тянет из-за светлого, полностью занесённого облаками неба за окном.       — чего потерял? — хёнджин отклеивается от спинки кресла и вытягивает шею, будто это поможет заглянуть за стол, стоящий у противоположной стены.       — юнхо… блять, — что-то тяжёлое громко ударилось о дно ящика.       — он туда не поместится.       — а его глушитель — да.       — минги тоже.       — он рупор, — сынмин окончательно потерялся в ящике, но если ищет именно в этом — точно убирал туда и никуда больше не мог. наконец, он со счастливой, будто выиграл в лотерею, улыбкой поднимает вверх руку, в которой зажат искомый металлический продолговатый предмет, который, вероятно, и наделал шуму ранее, скатившись между приподнятых бумаг и упав на дно.       — умничка, — хёнджин отправляет воздушный поцелуй, от которого получатель ловко уворачивается, отправляя тот в стену, зато ловя грустный взгляд отправителя, — я же помогал.       — сидеть и смотреть — не помощь, — он пригрозил глушителем, — чего хотел-то?       — тебя, — шелеста бумаги уже не слышно, но часы теперь заглушает постукивание пальцами сынмина по столу в ожидании адекватного ответа, который он просит ещё и молчанием, но так и не получает.       — оставь такие разговоры на вечер, я не в настроении.       — ты всегда не в настроении.       — тогда оставь разговор на никогда.       — и надежду?       — если мы в «божественной комедии», то конечно.       — я на этапе «ада».       — какой круг? восьмой? — ким впервые за весь разговор — скорее перекидывание бессмысленными фразами — поднял взгляд со стола на хёнджина и сразу смутился от съедающей его заинтересованной пары глаз, кажущихся непроглядно чёрными из-за того, что их обладатель сидит в тени. но отворачиваться и терять контакт и в мыслях не было.       — если тебе нравится в это верить, — хван в душе ликует от того, какую реакцию смог вызвать, но старательно прячет это за незаинтересованностью.       — мне надоело.       — разговор или верить, сынмин?       — зачем ты пришёл?       — фи, — и сынмин вновь зарылся в бумаги, стоило старшему проявить интерес, пусть даже одним взглядом и наклоном головы, — феликс просил напомнить тебе про обещанный дом.       — да господи, — раздраженно выдыхает ким, ловко выуживает из нагрудного кармана рубашки ключи и вешает на палец за кольцо небрежно, ожидая, когда их заберут и наконец оставят его в нежеланном покое, — пусть заселяются, только избавь меня от своей компании.       хёнджин не идёт — плывёт к столу.       — я почти в «чистилище», — он зажимает палец сынмина вместе с ключами, наклоняясь к уху, — но так хочется поскорее к тебе. к луне.       совсем легонько касается губами виска и сбегает с ключами, пока ким выходит из ступора и справляется с возмущением, чтобы ответить уже хоть как-то, если не под стать хёнджину. но даже хлопнувшая входная дверь не отрезвляет.       и даже то, что помимо ключей у него увели ещё и глушитель.

☾

      пока хёнджин скрылся за дверью, рюджин выскользнула из тени дома и мягко коснулась плеча феликса, который как раз возвращался с ведром воды.       — ли, можно тебя на минуту? феликс обернулся, удивлённый тем, что она вообще с ним заговаривает. они почти не общались — только кивали при встречах.       — ты чего? — спросил он, ставя ведро на землю.       рюджин оглянулась — убедиться, что рядом никого нет, и сказала тихо, почти шёпотом:       — если однажды я пропаду... не ищи меня.       феликс нахмурился.       — ты уезжаешь?       — может быть. — она криво улыбнулась. — просто запомни — я сама так решила. и скажи хёнджину... — она замолчала, подбирая слова, потом махнула рукой, — скажешь, когда придёт время. не сейчас.       — я не понимаю, о чём ты, — голос феликса стал тревожным.       — и не надо. — она уже поворачивалась, чтобы уйти, но добавила через плечо, — только не говори никому, что мы говорили. особенно хёнджину. обещаешь?       феликс растерянно кивнул, хотя ничего не обещал. рюджин исчезла за углом так же бесшумно, как и появилась, а он ещё долго стоял, глядя ей вслед, чувствуя, что сказано было что-то важное, но что именно — не понять.

☾

      никто на памяти минхо так красиво не обрывал его разговоры, как хёнджин, сейчас подкравшийся со спины и приложивший к его шее холодный металл. ли шипит и дергается, а младший, чтобы не дай бог не огрести, уже тянет глушитель законному хозяину, всё это время мирно курящему.       минхо никогда не искал друзей, но они, зачем-то, сами всегда его находили, и образ холодного одиночки быстро порушили. первым это начал чан, со всех сторон укрыв заботой, когда ему не дали и с первого, и с пятого раза, и приходилось добиваться расположения принцессы другими известными ему способами, а остальные подхватили, и было просто невозможно дальше прятать нежного котёночка — так можно было всех растерять на ранней стадии, чего хотелось крайне мало. юнхо появился в его жизни слишком поздно, но это так незаметно, что даже странно осознавать, как мало они знакомы. и минхо безмерно благодарен за то, что юнхо в какой-то момент просто сел и начал рассказывать о жизни ему, в шесть утра ещё клюющему носом.       юнхо чудесный во всех смыслах, и минхо завидует сам себе из-за того, что выбор чона тогда пал именно на него. не был бы он так голоден до минги — цены бы ему не было, но если это та самая цена счастья, то минхо заплатит и вытерпит, ведь в ответ получит больше.       — ты отдал глушитель сынмину? — минхо отвесил хвану вполне ощутимый подзатыльник.       — сынмин сам его у меня забрал, — грустно пробубнил юнхо, пряча полученную вещь в карман.       — правильно, потому что ты бешеный, — вмешался младший, потирая затылок.       — чья бы мычала.       — а ты не ругайся, у меня и для тебя подарок, — и перед лицом минхо уже светят ключиком, — надо?       — и бану даже не придётся судиться за право собственности на недвижимость? — юнхо, затянувшись, сложил брови домиком.       минхо в ответ только цокнул языком, принимая упавшие в его руку ключи.       — хотя правда, — ли крутит полученную связку в руках, — так быстро?       — я его заебал. обращайся, — улыбается, щурясь.       сигарета, скуренная до самого фильтра, летит в пластиковую синюю банку и, встречаясь с водой, тихо шипит.       если у чона есть вариант выбрать смерть самому, и не важно, будет она естественной через сорок лет или от рака лёгких в, дай бог, сорок, а не дать решать судьбе — он уж лучше выберет. с такими установками сам не позволит себя укусить, а если что, то руку по локоть ржавой пилой — и всех дел. и минхо такие установки очень даже привлекают.       привлекают даже сильнее, чем тот факт, что юнхо, по сути, его единомышленник в плане любви к мужчинам. не хотелось бы терять такого товарища из-за такого неважного в нынешнем обществе факта — и без того многие в общине смотрят с презрением, когда чан, в очередной раз провожая куда бы то ни было, до тошноты и капающего сиропа трётся носом о его и нос, и щёки, и виски. минхо бы с превеликим удовольствием усмирил бы его, но за столько лет совсем отвык прятаться, теперь не считая, что такое нежное и коротенькое проявление чувств он обязан скрывать за закрытой дверью, если сильно горит. поцелуи всё ещё табу и им и останутся, но за ручки подержаться иногда просто необходимо для душевного равновесия.       — хочу ёбнуть лошадь, тут недалеко гуляла, — внезапно закинул мысль юнхо, на что хёнджин захихикал, не усмирённый даже серьёзно, в отличие от него самого, настроенным на тему о лошадках как еде ли.       — адекватный?       — сомневаешься?       — не нужно ёбать. лучше приведи, а там разберёмся, охотник.       минхо уже в мечтах о переезде в новый дом и наконец-то появившейся надежде на личное пространство, даже если его придётся делить с чаном. без неугомонных младших — и слава богу.       ему совсем немного придётся подумать потом, когда вместо мясистой красавицы-лошадки ржущий юнхо приведёт осла. всё потом.

☾

      долгожданное одиночество. не совсем оно, но от джисона и феликса их отделяет целая стена, к которой вплотную стоит только-только застеленная кровать — не скрипящая и не трещащая от любого вздоха, — так что это вполне можно назвать достаточно уединённым местом. и первой за два года ночью, в которую они одни, в почти тишине и спокойствии, нарушаемых только соседями. соседи не милуются на соседней кровати, и минхо рад до сверкающих даже во тьме глаз. будто бы не он сам миловался с любимым, а как раз те самые соседи, что намного реже требовали хотя бы минутку покоя, чтобы только вдвоём. на то, что когда-то минхо может остаться просто один, без сопящего под боком чана, минхо не верил даже сейчас — слишком хорошо, чтобы быть правдой. надо же, сынмина просто нужно было выбесить, чтобы получить желаемое. нет смысла допрашивать хёнджина, да и не хочется — хватает того, что дом наконец обрёл хозяев, так ещё и одним из них стал минхо, а остальное совсем не волнует.       чан тихонечко сидел на краю кровати, широко расставив ноги, и не мешал. ли осталось выложить только тот альбом, который он давно прихватил из дома. сейчас понимает, что это не было чем-то необходимым, но от прежней жизни никак не хочется отказываться, и не факт, что когда-то вообще захочется. пока он пусть полежит в сумке, сброшенной со стола на пол, когда одежда закончилась, а минхо уже стоит между ног чана.       — ну, чего расскажешь? — пальцы наверняка больно оттягивают кудри, когда путаются в них. не для бана расчёску придумали.       — не очень похоже на старый дом, но мне нравится, — чан теребит края растянутой футболки минхо, — и ты мне нравишься.       — правда? — ли изо всех сил давит усмешку, но на выходе получается всего-навсего мягкая теплейшая улыбка, будто смотрит на ребенка, что-то лепечущего, пока ощупывает плюшевую игрушку, — милый, я почти что твой муж.       — что? — наконец отрывает взгляд от низа футболки и поднимает голову, чтобы посмотреть на минхо.       — ну, мы уже лет шесть вместе. думаешь, я не знаю, что нравлюсь тебе? — минхо запускает пальцы в чужие кудри, — думаю, ты мне тоже нравишься, если тебе так проще.       и он почти уверен, что чан с облегчением выдохнул.