Маска Ханахаки

«Существует старая легенда, которая гласит…» – Ты слышала? – спрашивает Элин, подруга моего детства. Ее глаза как всегда сияют неподдельными эмоциями, которые никогда не удастся спрятать ни за какой маской. И сейчас в голубой радужке плещется морскими волнами беспокойство и страх. – Это уже третий случай на этой неделе. Третья смерть от заболевания, известного как «ханахаки». Термин обывательский, прижившийся в кругах людей далеких от науки. Начавшаяся около полугода назад эпидемия до сих пор пугала одних, и вызывала дикий восторг у других. Умереть от проросших через твой тело цветов… звучит романтично, не так ли? – И почему они не соглашаются на операцию… – задумчиво произносит Элин, смотря в экран телевизора недоверчивым, почти осуждающим взглядом, от которого у меня все внутри перекручивает. Операция… да? – Наверное, потому что они не хотят совсем перестать чувствовать, – пожимаю плечами, но ответ все равно выходит резче, чем было нужно. – Но ведь они могли так сохранить себе жизнь! – Элин не сдается, пытаясь доказать свою правду. Несложно догадаться, что она скажет дальше. Это будут слова про ответственность перед другими. Заявления о важности жизни, о страданиях тех, кто тебя потеряет. Но… все эти аргументы бьются одним единственным фактом. – Эл, это почти лоботомия, – вздыхаю, потому что уже знаю, к каким последствиям ведет так называемая «операция». – Тебе повреждают мозг, чтобы ты перестал чувствовать. Считается, что ханахаки провоцирует сильный стресс, эмоциональный страдания. Однако все давно понимают, что это не так. В противном случае, на сегодняшний день не осталось бы ни одного человека, а общее количество людей на всем земном шаре с приходом новой болезни не сильно изменилось. Несколько миллионов… не такая большая цифра в масштабах целой планеты. «Существует старая легенда, которая гласит, что человек может умереть от неразделенной любви…» Оказывается, очень мало людей по-настоящему любят, да? – Ну… может, – произносит Элин, сжимая руки в замок под столом и бросая расстроенный взгляд в сторону своей чашки с недопитым флет уайтом. В кафе один из официантов предусмотрительно переключает канал с новостями на другой, где показывают какую-то комедию. По иронии судьбы, романтическую. Я вздыхаю, потому что совсем не хочу расстраивать ни Эл, ни кого-либо еще. В недопониманиях и обидах просто нет смысла, а потому стоит просто переменить тему. – Извини, – произношу примирительно, после чего улыбаюсь. Стараюсь улыбнуться, потому что где-то на краю сознания бьется о стенки разума неприятная мысль. Что будет, когда… – Ты не хочешь… встретиться на следующей неделе? И после этого вопроса Элин забывает о всех разногласиях, приподнимая брови и в удивлении смотря на меня. – Это ты-то предлагаешь мне встретиться? – спрашивает игриво, а на губах расцветает довольная улыбка. И на душе сразу становится легче, и можно отложить подальше мысли о будущем. – Давай! В какой день? Наверное, лучше пораньше. * * * «Среди симптомов отмечается: сухость во рту, жажда, спутанность сознания, повышение температуры тела, лихорадка. Возможны галлюцинации. По неизвестной нам причине многие пациенты говорили об ощущении преследования. Мы считаем, что…» Курсор мышки наводится на красный крестик в углу экрана. Щелчок, и вот окно браузера закрыто, пока ты остаешься один на один со своими мыслями. Жажда, спутанность сознания… организм испытывает дегидратацию, потому что… Цветам нужно много пить? Помотав головой, прячу лицо в ладонях. Рядом с ноутбуков вопреки всем правилам безопасности собственной и, главное, безопасности техники стоит уже третья бутылка воды за сегодня. Нужно ожидать лихорадку, да? Пальцы сильнее давят на лоб. Это началось несколько недель назад. Как ни банально, именно с сухости во рту. А еще быстрой утомляемости. Как будто что-то забирало твои силы, да так лихо, что к вечеру ты чувствовал себя совершенно разбитым. Врач тогда не нашел никаких причин к такому состоянию, рекомендовал пить витамины и чаще гулять на свежем воздухе. Последнее, к слову, помогло. Наверное, все дело было в ярком солнце, сиявшем на безоблачном небе. Дальше – хуже. Боли в груди, бессонница, тошнота. Внимательный взгляд доктора и совет меньше нервничать. Наверняка невралгия. Точно она. Оставалось лишь кивать и честно пить еще какие-то таблетки, которые должны были успокоить мечущуюся в панике нервную систему. Уже тогда в голову стали закрадываться догадки о том, что проблему мы ищем не там, где нужно. Глубокий вдох, чтобы успокоиться. Но ничего не получается. * * * – Энн! – кричит Лео, весело подбегая, пока я раскладываю на столе все, что понадобится на сегодняшнем коллоквиуме. Глаза будущего редактора светятся счастьем – кажется, новость должна быть действительно хорошей. – У нас сегодня вести будет господин Кранц! Только этого не хватало. – И что он здесь забыл? – против воли хмурю брови и Лео тут же теряет половину своего энтузиазма. Секунда – и в глазах его мелькает понимание, а мне очень хочется дать сейчас себе подзатыльник. – Он же должен сейчас быть на семинаре. Градус напряжения спадает и Лео снова приободряется. – Сказали, что он в последний момент отказался. Его администрация попросила остаться и он согласился, представляешь! – щебечет один из лучших студентов своего факультета, и невозможно не улыбнуться, видя его воодушевление. Лео – хороший парень. И он станет прекрасным специалистом. – Удивительная щедрость, – отмахиваюсь, усмехаясь. Что-то внутри противится так полюбившемуся всем мистеру Кранцу, выдающемуся писателю, лауреату нескольких престижных и не очень премий, а еще жуткому пижону. Все вокруг только и говорят о его профессионализме, и может, это заслужено, но относиться иначе к Господину Франту не получается. И причины этой несправедливости известны мне прекрасно, пусть и отчаянно не признаются до конца. Лео они, к слову, тоже известны. Видно, как он хочет сказать что-то, мягко намекнуть на пристрастное отношение, чтобы оно наконец стало заметно его обладателю. Увы, Лео – хороший парень. А потому лишь улыбается, пожимая плечами. – О, смотри, он пришел, – произносит мальчишка, и все стараются как можно быстрее занять свои места. * * * В одну из ночей становится хуже. Как и писали, появились жар и лихорадка. Ломало тело, кости, мышцы нещадно ныли, а внутри будто все выворачивалось наизнанку. Начался кашель, хотелось пить. А еще разодрать на себе кожу, помогая выбраться на свет тому, что нещадно рвало тебя изнутри. – По… мо… – хриплый голос кажется таким незнакомым. И все видится будто со стороны. Как один несчастный человек лежит в своей кровати и, царапая руками грудь, беспомощно ловит ртом воздух. – …ги… те… Никто тебя не услышит. * * * – Ты как-то… плохо выглядишь последнее время, – настороженно произносит Лео, и на эту фразу хочется огрызнуться. Но не получается. Может, потому, что Лео правда волнуется? И говорит он чистую правду. Если присмотреться, то цвет кожи уже почти ничем не отличается от цвета листов бумаги учебника. Такая же белая, только, кажется, еще с синеватым отливом. Смотреть страшно. – Тебя вызывали к заместителю директора… кажется, он хочет о чем-то поговорить, – неуверенно напоминает Лео о встрече, про которую очень хочется забыть. – Зайду после этой пары, – обещаю, и обещание это придется выполнить. Однако… кто же знал, что все будет настолько плохо? – О, это вы, – отчего-то довольно произносит Господин Франт, отчего мой взгляд наверняка меняется. Но Александр Кранц этого не замечает, продолжая лучезарно улыбаться. Павлин. – Вас не было видно последнюю неделю, – замечает он, отчего остается лишь тяжело вздохнуть. Заместитель директора как назло куда-то ушел и надо было ведь столкнуться с новым светилом журналистики именно сейчас… – Вы очень внимательны, – вежливо отвечаю, пока на плечи давит невыносимая усталость. Хочется выйти на солнце… и пить. Бутылка в сумке опустела всего за какой-то час, а в чертовых кулерах не осталось ни капли воды. – Вы не подскажите, где сейчас заместитель директора? – О, он вышел на совещание. А я пока здесь, разбираю бумаги, – довольно улыбается, будто хвастаясь и это снова… раздражает. – Вам как всегда оказывают небывалое доверие, – улыбаюсь, слишком любезно для человека, который действительно хочет таковым казаться. – Прошу прощения, что отвлекаю вас. Я зайду к заместителю директора позже. Надо уходить… уходить, как можно быстрее. – Подождите… Нет. Не хочу. Но против воли останавливаюсь, сжимая лямку сумки в руке. Тело будто не двигается, и никакой силой воли не заставишь его идти. Потому что… – Я знаю, у нас с вами не заладились отношения… – начинает Александр, и остается лишь прикрыть глаза, стараясь думать о чем угодно, но не о том, что говорит этот мужчина. – Я понимаю, вы… тоскуете по господину Майеру. В конце концов, вы были очень близки… Кажется, где-то рядом с кабинетом кто-то разбил чашку. Слышится звук разбиваемого фарфора, такой тонкий и чистый, что можно в мельчайших деталях представить себе, как заурядное творение рук человеческих разлетается тысячами осколков. Одни поменьше, другие крупные, а есть те, которые больше похожи на пыль. Говорят, они самые опасные. – Что? – голос снова кажется чужим. Как в ту ночь. И происходящее снова воспринимается чем-то посторонним, как будто ты смотришь фильм. Только вот видишь все глазами главного героя. Запертый в его теле, не имеющий возможности повлиять на ход событий. Тебе остается лишь безмолвно наблюдать, оставаясь немым свидетелем чужой истории. – Что Вы сейчас сказали? Довольно неприглядной, к слову сказать. – Он ведь был вашим научным руководителем, – продолжает тем временем Кранц, не понимая, что следует остановиться. – Мне рассказывали, он поддержал ваш проект, и что вы много работали вместе. Я понимаю, что вы чувствуете. Потерять такого наставника… это очень труд… – Нет… Голос… немного сиплый. На секунду кажется, что он принадлежит кому-то третьему, кто вошел в этот кабинет и решил остановить разговор, который одному из участников казался обычным, а для второго явился настоящим безумием. – Вы… ничего не понимаете… Ха-ах… а это нормально, чувствовать боль того, чьими глазами видишь? – Вы… даже близко себе представить не можете, что я чувствую. Онемение с тела спало, вернулась способность двигаться. Сил хватило на то, чтобы крепче сжать лямку сумки, ощущая теплое покалывание в ладони. Наверное, это было бы больно. Если бы сердце так сильно не разрывалось. И тошнота не подкатывала к горлу. – Мисс Энн… – Вы понятия не имеете… – шаг назад. Так хорошо, что никто так и не появился здесь именно сейчас. – О чем говорите… – Мисс Энн, я… Развернуться. Чтобы не видеть этого растерянного лица, не слышать больше ничего о том, что уже в прошлом. Не вспоминать о причинах, почему несколько месяцев назад… Хватит Бегать по коридорам мимо аудиторий, где идут лекции – признак дурного тона. Но становится так все равно на правила приличия, когда весь мир неожиданно становится картонным. Кажется, что все вокруг – декорации. Всего лишь красивой макет настоящей реальности, которая перестала таковой казаться, когда… Прекрати… Остановиться уже где-то далеко, в корпусе, где уже не идут лекции и где сейчас так тихо. Настолько, что слышно только собственное тяжелое дыхание, стук сердца в ушах и… шаги? Подняв голову, я оглядываюсь, на несколько секунд снова ощущая себя собой. Яркое чувство, будто за тобой кто-то наблюдает, заставляет оглядываться в поисках наблюдателя, однако коридор пуст. Но шаги… они все равно звучат. Но уже будто в голове. И лишь когда я растираю глаза и снова поднимаю голову, я вижу. Человека в ярких одеждах, которые… – Что?... «По неизвестной нам причине многие пациенты говорили об ощущении преследования. Многие люди отмечали, что…» «… это была женщина. На ней было красивое платье. Кажется, это восточный стиль? Вроде, кимоно называется. А еще маска. И они…» … были расшиты цветами. На секунду крепко зажмурившись, открываю глаза, и снова передом мной пустой коридор. В голове снова мелькают отрывки новостей, исследований и комментарий с форумов, где каждый страждущий может рассказать историю о том, как чувствовал себя и что видел знакомый его знакомого, прежде чем умереть от страшной, но такой романтичной болезни. – Да что же это такое… Мир снова собирается по кусочкам и уже не кажется пустой картонкой. Отчаянное понимание, что времени все меньше, сдавливает грудь и крепко держит за горло. И остается только сесть на пол, закрывая лицо руками и беззвучно рыдать, уже совсем не беспокоясь о жажде. * * * – Кажется, это называется кимоно, – усмехаюсь я, смотря фотографии в интернете. Все описывают примерно одно и то же, когда говорят о галлюцинациях больных, и только одна деталь почти всегда отличается. Это цветы. Кто-то писал о розах, кто-то утверждал, что одежды галлюцинации расписаны акациями, а некоторые писали, что сами видели хризантемы на одеждах таинственной фигуры. И почему-то эти люди даже спустя полгода после оставления такого комментария все еще выходили в онлайн. Вздохнув, закрываю крышку ноутбука. В комнате царит настоящий бардак, но это уже не имело никакого значения. * * * Это было спонтанное решение. Когда начинаешь осознавать, что твоя жизнь стала похожа на фитиль горящей свечи, многие вещи начинаешь воспринимать иначе. – Мы приехали, – слышится голос таксиста – мужчины лет сорока, молчаливого и угрюмого. Мы ехали в почти в полной тишине. Даже радио не играло. – Вас подождать? – Нет… спасибо, – произношу уже таким привычным хрипловатым голосом. В горле снова пересохло. Дверца машины закрывается с глухим хлопком, после чего слышится шум двигателя. Минута и автомобиль скрывается из виду, а вдыхаю прохладный воздух осени. Идти пешком на удивление легко. Огромные каменные плиты с высеченными на них именами не трогают, пока ты не дошел до нужной именно тебе. И когда перед глазами оказывается искомое имя, в груди все ноет, как при очередном приступе ханахаки. – Здравствуйте. Наверное, здороваться с надгробием странно. Но никто не посмеет сделать вам замечание в таком месте. – Простите, что так долго не приходила, – когда произносишь такие слова, мир перед глазами начинает плыть, из-за вставшей в глазах воды. – Хотя, не думаю, что вы хотели бы, чтобы я пришла. Господин Майер не любил, когда его студенты грустят. И хоть выражение лица его всегда оставалось спокойным, он всегда пытался оказать незаметную поддержку. – Знаете, на ваше место взяли жуткого франта, – посмеиваюсь, кладя на холодную землю алые цветы. – Знаю, нехорошо так говорить, но… вы были в тысячу раз лучше. Даже если у вас не было той дурацкой премии. – Я скучаю, – эти слова… так долго крутились в голове. И сейчас, когда их наконец удалось произнести, что-то внутри будто сломалось, выпуская наружу так тщательно запираемые чувства. Было… больно. Но вместе с тем… я чувствовала облегчение. – А знаете, я… хотела так много вам сказать после выпуска, – не только слова благодарности за наставничество. Но еще кое-что очень важное. – Но уже не получится. Вы оставили меня прежде, чем я смогла это сделать. – Я заболела той дурацкой болезнью, о которой все говорят, – вы должны были о ней слышать, не так ли? – И… чем больше времени проходит, тем чаще я думаю… Эта мысль кажется такой абсурдной… но почему-то от нее становится тепло на душе. – Что когда я умру, то… быть может, я смогу сказать вам то, что хотела. Вы наверняка посмотрите на меня с удивлением, а после вздохнете. Скажите что-то очень мудрое, пропитанное усталостью и пониманием. На что я, наверное, немного обижусь, но все равно улыбнусь. Потому что какая разница, если вы рядом? – Надеюсь, мы правда увидимся, – на этой фразе губы сами самой складываются в улыбку и мысль о скорой смерти уже не так сильно пугает. Где-то на краю этого пропитанного горечью места я снова вижу фигуру в красном кимоно. А потом меня одолевает новый приступ кашля, после которого на ладонях остаются пятна крови. Первая мысль была довольно забавной. «Я же нигде не резалась». И только когда ноги перестают держать меня, становится понятно, что это он. Тот самый конец, о котором я думала всего пару минут назад. И вместо того, чтобы испугаться, я чувствую странное умиротворение. Это случится, когда я нахожусь рядом с Вами… Оседая на землю, я прислоняюсь спиной к надгробию, прикрывая глаза. Совсем не холодно… Боковое зрение улавливает фигуру в красном где-то неподалеку, и я замечаю, что цветы на ткани так похожи на те, что лежат на могиле. Это белые гортензии. Как метафорично. Покачав головой, захожусь новым приступом кашля, и теперь весь рот наполнен солоноватым привкусом. Перемазанные красным пальцы касаются холодного камня. Так хочется спать… «Существует старая легенда, которая гласит, что человек может умереть от неразделенной любви… Чувства так сильны, что начинают душить своего хозяина, распускаясь в его теле прекрасными цветами. У каждого этот цветок будет свой, но исход всегда один. И только если возлюбленный больного примет его любовь, забирая на себя ее силу, то есть шанс, что болезнь остановится» «Но… что делать, если того, кого ты любишь, уже нет с нами?»