Их любовь.

Они - маленькие беспризорники. Подростки, за которыми не уследили, или следить не хотели - не так уж это и важно. Важно то, во что это вылилось. В спизженные на пару кепки, и танцы с клюшками у Маратки дома. В сбитые костяшки, неловкие объятия и постоянное «люблю-люблю-люблю» в пустой голове.  Они - две детали пазла, инь и янь, или родственные души. Каждый называет, как хочет, мальчики называют это безумием. Марату и правда кажется, что он сошел с ума, когда парень лежит на коленках своего друга (а друга ли?..), пока тот плавно перебирает аккуратными пальцами по клавиатуре. До Андрейки в доме было тихо. И у Суворова в голове было тихо. И в сердце. А потом вдруг зазвучала нежная мелодия. Зазвучала так, будто всегда тут была, каждый день, всю его небольшую жизнь. Словно так и нужно. Вот так - правильно. А в голове теперь звонкое «дурак», с растянутой «а», и сердце стучит чаще.  Их любовь пахнет дешёвыми сигаретами из ларька и сгущенкой, которую они втихаря хомячат с утра, когда ночуют друг у друга. Пахнет старой древесиной и морозной свежестью. Захватывает целиком и полностью, заставляя прижимать ближе и заботиться, заставляет протягивать «дура-а-ак влюбленный» в юношеском мозгу и чего-то бояться. То ли одиночества, то ли того, что заметят. Заставляла дорожить.  И всё вдруг в мире становилось дорого. Даже собственная жизнь казалась важнее.  Была бы она столь значимой, если бы Андрейкины пальцы не поглаживали по коротким волосам, а пухловатые губы не прижимались бережно к острой скуле? Очевидно, что нет.  Без Васильева всё в принципе бы утратило свою значимость.  Их любовь звучит, как песни Альянса по старому радио, ощущается как тягучая карамель на языке и тёплый-тёплый чёрный чай. Крепкий, как их души. Другого просто нет. Они мечтательно глазеют на плеер в магазине, и яркие олимпийки. На головах красуются всё те же стыренные кепки. Сначала Марат думает, что он уже сошёл с ума, раз влюбился в Андрея. Раз влюбился вообще. По началу даже не решается прикоснуться к этому сумашедствию, опробовать его на вкус. А голова, словно пустая комната, и мячиком по стенкам отбивается то самое звонкое «дурак». Суворову думается, что подзатыльник брата не такой звонкий, да и бляшка отцовского ремня тоже. А бляшка эта не раз отпечатывалась на его теле расцветающими гематомами. Андрейка, когда после рассматривал его синяки, думал, что они похожи на маленький космос. А потом ловил себя на мысли, что если космос - это боль дорогого человека, то лучше бы всё поглотила чёрная дыра. И звёзды в чужих увечьях как-то сразу исчезают. На смену им приходит обезболивающая мазь. Теперь Маратке кажется, что сумашедствие настанет только если всё закончится. Всё, что есть сейчас. Все эти неловкие касания и неумелые, по началу, бережные поцелуи украдкой. Переплетение мизинцев и аккуратные объятия, чтобы царапины и синяки не задеть. И вообще вся эта юношеская нежность. Такая сладкая, пахнущая цветочными духами, о которых их матери мечтают. Нынче такое достать непросто. Но что не сделаешь ради дорогого человека? Вот и Марат думает так же. А Андрей вообще не думает. У него голова вроде забита всем и сразу, а вроде в ней, заместо серой жидкости, плещется безграничная любовь. Он не думает о сумасшедствии, не думает о последствиях. Он думает о том, что готов Мараткины раны обрабатывать, играть ему «Седую ночь», обнимать часто и украдкой целовать острые скулы. Да вообще горы готов свернуть. Он, может, и не образец мужественности с обложки журналов, но стойкий духом.  Готов сигарету одну на двоих, дурачиться и, со смущением и азартом в глазах, обжиматься по углам. Готов бок-о-бок хоть всю жизнь.  Честно - они оба на многое готовы. В 15 лет ведь и море по колено. Особенно рядом с дорогим человеком. Их любовь пахла дешёвыми сигаретами и сгущенкой. А ещё безграничной нежностью.