Дурной Вы, барин

Лето в Великом Новгороде стояло горячее, душное и в деревянных хоромах совсем худо было. Молодой барин, як Кощей, сидел в тени и наблюдал как солнце переливается в золотых выгоревших волосах холопа, что дюже махал вилами раскидывая сено в лошадиные корыта. Пот ручьем лился по поджарому загоревшему телу усыпанному веснушками. Барин прикусив губу накручивал свои черные вороные кудри на перст. Холопа в народе звали Шмелём или Мелем, что ему подходило. Барин часто замечал, как этот коротышка жужжал себе под нос пока работал. Мель остановился, смахнул пот с лица и тяжело вздохнул, ланиты его раскраснелись, веснушек почти не было видно. Рядом с Барином стояла чарка с квасом, тот подумал: явно холопу пить хотелось. Представив как благодарен тот будет хотел уже было окликнуть Шмеля, да к холопу в этот момент подошла девица с кувшином. Улыбнулся ей Мель по доброму, взял кувшин, отпил знатно, а остатки на голову себе вылил. Вода там была. Девица что–то ему чирикала и смеялась, а он и рад ей в ответ поулыбаться да порисоваться. Барин сам не заметил как на ноги вскочил и рядом с шутами этими оказался. – Горланите как на базаре, дела закончились? Так вы не стесняйтесь, барину доложите – найдёт, – оскал на лице его худом и бледном хорошего не сулил. Девка стушевалась тотчас, глаза в пол опустила, а Шмель очи свои впырил нагло в хозяина и молвил: – Простите, барин, да чтож нам теперь без продыху совсем? Лошади кормлены, стойла чищены… – Ха! Да так прям чищены? Эх, ну пока батеньки нет, то придется мне вас, бестолочей, проверять. Пошли, стойла смотреть будем, а ты, девка, звать не знаю как, беги вели мне бочку набрать с водой прохладной, да в тень поставить. – Сделано будет, барин, – так глаза и не подняв девица побежала в дом, указания передавать. – Чтож Вы, барин, словами девчонку жалите? Она в ответ и слова не скажет, а Вы и рады, – Шмель вздохнул и в сторону стойл зашагал. – Зато ты, как погляжу, рот то свой давно не мыл, – барин кудрями тряхнул и обогнав холопа первым зашагал. Только переступив порог конюшни Барин извернулся и тут же за холопа к стене припечатал. – Голову твою итак не шибко знающую совсем напекло, видать, - холопу на ухо прошипел. – Дурной Вы, барин, в разгар дня, да на людях… – уже и не понятно было от чего Мель красный такой от жары или от рук барских, что низ живота его поглаживали. – Придут сказать, что наказ Ваш выполнили, что делать? – Вы поглядите на него, все никак ты не поймешь, что барину не указ? – очи затуманенные его по каждой веснушке пробежались, голову склонив наконец уста Шмеля своими накрыл. Ладони мозолистые под барскую рубаху скользнули. Тело у молодого хозяина было мокрым от пота и даже грубыми руками Шмель ощущал толпу мурашек, что следовали за каждым его прикосновением, по чужому тощему телу. Согнувшись ещё барин начал шею холопа терзать, кусать да следы красные оставлять. – Не зря Осой Вас называют, как из гнезда осиного от Вас ухожу всякий раз, – сквозь стон мямлил холоп. – Я олухов словом жалю, но твоя причина поболее мне к душе, – выпрямился барин, за руку Шмеля взял и вглубь конюшни пошел, где свежего сена навалено. – Готов я, конечно, и шею ради тебя свернуть, да, боюсь, народ тебе этого не простит. – Дурной Вы, Барин, простить – не простят, а спасибо прежде чем высечь кто–нибудь да скажет, – вполголоса добавил конопатый. – Раз умный такой, то сам портки снимай и ко мне лицом ложись, – Оса поспешно стаскивал с себя рубаху. – Лицо твое наглое видеть хочу. Уши у Шмеля уже цвета спелой свеклы сделались, а Осе всё словно и надо так. Никогда Мель не видел чтобы у барина, как у него самого, лицо краснело. Глаза, итак тёмные, только сильнее тьмой наполняются и весь он как в кота обращается, тонкий да пластичный. Всегда смешно было Шмелю, что барский сын тощий такой, словно еды на него жалеют. Сам то он широкий был, крепкий и в поле работал, и в конюшне, и, когда надо, в кузнице помогал. Да толку от того, что сильнее и больше Осы он был, если ростом на пол головы ниже. За разницу эту барин не счесть сколько раз на смех его поднимал. А уж когда вдвоем они были, то сил в теле словно совсем не оставалось. Горело все и трясло как при лихорадке. Вот и сейчас глядя как Оса шаровары свои спускает и то, как хочет его демонстрирует, в паху все пылало, а ноги сами подгибались. Шмель, как барин сказал, на сене развалился. – Ума палата у тебя, ноги согни и подними, – на колени перед Мелем, опускаясь сказал барин. – На плечи мои закидывай. – Да чтож Вы такое, барин, говорите? Как можно? – Жужжал под нос свой конопатый, но делал как велели. – Сам увидишь сейчас как можно. Оба они видели как желают друг друга. Нежная, тонкая барская рука на член его наконец опустилась и провела вверх–вниз. Шмель заскулил, пальцы кусая, чтобы звуки свои приглушить. Оса перст свой облизал и начал готовить парня, что под ним лежал, к себе. Не первый раз уже они этим занимаются, знал барин как нужно, чтобы Шмелю приятно было. В руках себя держал, чтобы сразу не взять своё. Никогда он до этого лицо его в момент ласк так близко перед собой не видел, все обычно только спину его широкую да мускулистую. – Любой девки ты краше, Шмель. – Дурной Вы, Барин. Видел и чувствовал Оса, готов был Мель. Ногу его поудобнее перехватил и медленно входить стал. Холоп весь мокрый, как после дождя, под ним извивался, скулил и дышал тяжело. Спустя время стонать начал. Тихо старался, но плохо у него получалось. Чем быстрее барин двигался, тем сложнее Шмелю от стонов громких держаться. Оса руку ему на член опустил и перед глазами совсем все померкло от удовольствия. Хотел Шмель на лицо барское смотреть и удовольствие его видеть, но не мог взгляд сосредоточить, закатывались глаза постоянно и словно тысячи светлячков перед ними летало, а потом тело затрясло с еще большей силой и почувствовал он как в руку барину изливается, а тот в него. – Барин! Готова бочка! – со стороны входа послышался голос Бабки Капустницы, что обычно по дому хлопочет. – Иду! – Прокричал Оса, хриплым голосом и прислушиваясь к затихающим шагам упал в объятья Шмеля. – Барин, – тяжело дыша обратился холоп. – Чего тебе? – Вы что, к девке приревновали?