Грехопадение

      Годы заключения в пустоши, кажется, в конец породили кое-что по-настоящему зловещее внутри нее. Ненависть вытравила все хорошее, что Всевышний вложил в ее нежное существо, созданное во имя служения Богу и всему святому, что ее окружало. Во имя веры и чистоты духа. Эти тонкие, изящные руки когда-то гладили золотые колоски, осторожно срывали полевые цветы и рассекали речную кристаллическую гладь, а теперь были навсегда испачканы кровью — отныне необратимо запятнаны грехом. Однажды она сказала мне, что должна нести рождение в этот мир, ведь таково было ее истинное предназначение, но вместо этого вздумала посягнуться на смерть. Изучать человеческую суть было интересно, и я каждый раз вновь и вновь предвкушал, о чем Лилит собирается мне поведать. Она не была похожа на Адама и именно это, кажется, стало ее проклятьем. Он ждал, когда Лилит будет услужливой и терпеливой, жаждал, что она будет трепещать в его руках, но держалась особняком ото всех, в особенности от Адама. До какого-то момента я считал это странным, пока мы не сблизились. Получить ее доверие оказалось сложно, но не невозможно. И с Лилит я впервые ощутил, что такое на самом деле нежность; это выражалось в том, какими ласковыми были ее руки, когда она гладила меня по голове или то, с каким трепетом касалась моих крыльев. Она стала моим спасением, но каждый день я задавался вопросом, от чего я потерял свой рассудок и почему, возводя новую звезду в небо, я вспоминал не про Отца и служение во благо, а про Лилит. Я представлял, как сияют ее светло-голубые глаза, когда она смотрит на солнце. Было что-то волшебное в том, как она пожимала хрупкими плечами, своим изяществом напоминающими белые лебединые крылья, или смеялась, зазывая меня, прежде чем опуститься глубже под воду.       Стоило ей увидеть, как отблеск зари едва зажигался на небе, Лилит говорила — «Это восходит моя первая звезда». И улыбалась столь лучезарно, как только она единственная умела. Я трясся над ней и не знал, правильно ли это. Было ли что-то не богоугодное в той чистой, неподдельной и осторожной любви, которой я любил этого человека? Страшнее было лишь то, что я собирался отнять Лилит у кого-то, кто не мог по достоинству оценить мягкости ее чудесного голоса, словно у самой красивой птицы, поющей по утру; кто не смог бы оценить уста, которыми она говорила; ее золотистого цвета волосы, струящиеся водопадом. Никто не заслуживал ее по-настоящему. Не имело значения, каким способом я пытался заполучить эту женщину, если она желала этого так же страстно, как я. Моё преступление, должно быть, станет вопиющим и наверняка последним. Но в чём я без сомнения был уверен — оно будет правильным.       Я помню, когда я впервые надел на Лилит белоснежную рясу, о которой она меня попросила, и она взглянула на меня такими серьезными глазами, спрашивая:       — Самаэль, как думаешь, я могу быть похожей на ангела?       — Разве быть человеком — это не такой же дар?

«Божьи слуги не чуждаются своей истинной сущности. Людям предначертано быть существами из плоти и крови, а просить о большем — есть грех».

      — Конечно. Но так чудесно, должно быть, рассекать облака. Правда, пока ты летаешь, я могу лишь смотреть на тебя отсюда и любоваться. — ее маленькая улыбка показалась мне очень горькой, а затем она сломалась, — Ты не можешь остаться ещё не надолго?       — Прости. — одна прядь ее волос волшебно рассыпалась у меня между пальцев, — Но ты можешь взглянуть на Луну и я буду присматривать за тобой оттуда. Тебе страшно по ночам?       — Месяц красив, но не похож на зарю, которую ты возводишь, он скорее напоминает мне о том, как долго и нудно мне придется лежать с закрытыми глазами без сна. — Лилит рассмеялась, держа мою ладонь в своей, — Я побывала везде, где только можно, Самаэль. Иногда это становится невыносимым. Я подумал, что Лилит похожа на Луну. Она одинокая, пусть и окружённая россыпью звёзд на темном небосводе. Она освещает все, что находится вблизи нее, но держится на расстоянии ото всех. Это светило недоверчивое, а это значит, что к нему так просто не протянешь руку. Тебе покажется, будто оно близко, но на самом деле ты на миллион шагов назад. Я молчал, глядя на Лилит, ведь она молила меня о том, чего я сделать не в силах, если только не предам все, во что верю. Однако в ее словах был смысл. В этот вечер и появилась первая нехорошая мысль у меня в голове, как помочь ей выбраться, путем сотворения чего-то ужасного, что было под строжайшим запретом. — Скажи, Лилит, есть что-то, что ты очень хочешь? Она ощутимо сжала мою руку, погладила кончиком пальца мое запястье и отвернулась куда-то в сторону. Мне захотелось поднять лицо Лилит за подбородок, чтобы она на меня посмотрела. Чтобы она сказала это, глядя аккурат на меня. Ветер едва подул, но я различил запах плодовых деревьев и свежесть травы зеленых лугов неподалеку. Все здесь было будто бы слишком приторным, слишком ненастоящим и с этих самых пор каким-то превратным. Словно все, что раньше казалось мне красивым и девственно чистым, в один момент сломалось или угасло, потеряв свое прежнее обличие. Девушка заговорила, и в ее голосе я услышал страх, который она пыталась скрыть, прикрываясь неприсущим ей безразличием. Я хорошо ее чувствовал.       — Здесь ко многому не притронуться, знаешь ли. Тогда-то я понял, что она говорит о запретном плоде, о котором я только что подумал.