Первая встреча
Киллер ненавидит туманы. Обещанная пелена за окном и тонущие в серости деревья, высотки далекие, крышей соскребающие с неба лазурную краску; может, задохнуться влажным неподвижным воздухом лучшее, что он может себе позволить; может - потеряться на петляющих тропах. Но он любит наблюдать за ними из окон своего дома. Ему нравится деревянный пол, старый, скрипящий, хранящий следы. Немного пахнет от стен краской и клеем бумажным, и шуршат в них где-то жучки, сотни их крохотных лапок; потрескивание электрического тока; закипает чайник, раздаваясь свистом и резонируя от стен с эхом, наполняя пустоту смыслом и ощущением, что все не просто так. И не впустую. И может, это лишь ошибка - но пока кажется верностью. Вроде плесень в уголке раковины, а вроде жизнь новая, соседствующая, имеющая право на существование. И если она, то - Хитокири тем более?
Киллер - болезненность. Очередные туманы, приносящие простуду и головные боли, желание никогда не вставать с постели. Лекарства дорогие, и жизнь в принципе - дорогая. Бесценная, но как-то трудно принять это, к себе применить. Ему бы - наделить себя смыслом; значимостью. Он бесцветный, бесцветный: начиная от кончиков волос заканчивая пятками, натёртыми в новых конверсах. Он мажется по стенам и растворяется в тумане, оттого, наверное, так не любит принимать свое состояние. Таблетке нужна вода в стакане, чтобы раствориться; Камадзо кажется болеет триста шестьдесят шесть дней в году, отдавая частицы себя плохой погоде, меняющемуся атмосферному давлению, штормам и ветрам северным. И даже не может кричать о помощи.
Полноценность - утомляет. Легкие ноют и протыкаются ребрами, наточенными за годы сутулости или нарочитой сгорбленности. Деформация диафрагмы. Где-то внутри о скалы разбиваются океаны, на берег выкидывая трупы рыб, доски разломанные и потеки нефтяные. Омывание солью ран открытых; почесывание; они никогда не заживут, и сердце кристаллизованное ноет, моля о спокойствии; недолгая остановка. Тяжелый вынужденный вдох, Киллер вернулся с магазина, стоит на пороге собственного окутанного родным запахом дома. Вот он - странный, угловатый и мрачный - кажется живым очень. Пропахший кровью, но интересный, как экспонат в музее или картинка красочная из тамблера. Бросая пакет на пол, тот проходит в глубь помещения, заваливается на кровать. На улице смеркалось. Кругом все было тихо; извне слышались иногда гул ветра да отдаленный лай собаки. Обычно шумная столица затихала. Парень, лежавший, силы за день потратил, и закутавшись в мягкий, пушистый плед, начал засыпать. Беспокойно.
С чего же всё таки начинается пробуждение обычного человека? Вероятно с нежных, солнечных лучей мягко обводящих сонные веки, иль может с прельщающего, золотисто-солнечного свечения, что невольно пробирается сквозь полупрозрачный узорчатый тюль. Со сладостного поцелуя в макушку, от любимого, что в честь бодрствования своей второй половинки одаривает ту обманчивым вниманием. Так могло бы начаться и его утро, будь он таким же как и все. Но увы и ах, жизнь Киллера не типичная сказка, а с началом "взрослой" жизни , и вовсе - полнейший мать его сюр. Ему каждый чертов раз приходится восставать из мертвых, как только он слышит звонок, оповещающий вероятно о непостоянных заказах, что меняют свое расписание постоянно. Но в итоге трезвон сопровождается не только последующим звонком во входную дверь, но и тарабаном в неё. Складывалось ощущение, что там снаружи, сейчас, в этот самый момент проходят самые настоящие дебаты. И это злило, причем злило - невероятно, в особенности потому что после шести пар и якобы необязательного факультатива, после похода в аптеку и в магазин, каждому хоть немного уважающему себя человеку наверняка хочется поспать подольше, а тут, когда тебя буквально окружает какофония из различных пусть и подавленных шумов, уснуть абсолютно точно, невозможно, и это напрягает. И Камадзо цинично, без всякого беспокойства переворачивает мешающую мебель и бутафорию, в поисках соответственно одежды, рыскает по раздолбанной, после вечернего возвращения, комнате, что кажется пострадала ещё больше, чем он сам, униженный своей неспособность побороть, очередной припадок БАР. Одевшись в конце концов, и собрав все свое негодование в кулак, потрёпанный парень вышел, сначала медленно, на цыпочках, чуть пошатываясь, он зашёл в зал, и черт возьми, возможно ему следовало идти куда более аккуратно. Ведь буквально через мгновение, Камадзо сбил стоявший на столе стакан, что и разбился с характерным грохотом, привлекая к себе внимание человека стоявшего за дверью.
Хито покраснел от злости. Лицо его, на минуту потерявшее свою обычную торжественность, выражало удивление, оскорбленное самолюбие и скрытую, еле сдерживаемую злобу. Теперь не отмажешься, стоявший по ту сторону определенно услышал его, судя по стихшему мешканью, и теперь вероятно стоит в ожидании хозяина квартиры.
Немного немало провозившись с ключом Хитокири наконец то открыл дверь, и оказался удивлён. На его порог без всякого приглашения, в сию же секунду ступил юноша, весьма неформальной и экстравагантной внешности, нет, вовсе не тот самый темноволосый челкарь, предпочитающий слушать говно-музло Курседа, закомплексованный мальчик, нетакуся, старательно закрывающий нос и рот рукой, нет. Это был красноволосый забитый тату и заколотый пирсой быдлойд, на первый, да и на последующий взгляд смахивающий на панка. И спрашивается: - какого, извините за мой французский, хуя!? Ещё ни один из самых мерзких и пожалуй охуевших клиентов, а такие поверьте не редкость в профессии Киллера; без страха в дом заядлого наркомана, судя по мешкам под глазами, и почти болезненной худобе, амбала, с ростом на минуточку превышающим отметку в 190 сантиметров; не врывался, а того кажется совсем и не смутил вид человека стоящего напротив.
Наоборот, мужчина с прильющающим интересом рассматривал заставленную рабочими предметами квартиру. Каждый уголок для него, кажется хранил в себе истории: специальные акрилы по ткани, рулоны с желтоватыми ватманами, старые книги с загнутыми, дабы продолжить изучение материала, страницами. Он не долго рассматривал помещение, и уж вскоре принялся знакомиться с человеком, которого планировал нанять. Парниша шагнул ближе, взглядом цепляясь осторожно, пробуя, смакуя, улыбаясь размашисто, с прищуром. Без стеснения он разглядывал Хитокири, блуждая, теперь уж глазами почти вгрызаясь. Стало не по себе.
— Пис, — вымолвил аловласый, рукой выставляя характерный жест, состоящий из двух пальцев.
— Надеюсь не разбудил?, — продолжил он.
—Добрый вечер.— ответил было Камадзо, учтиво заправляя выбившуюся прядь волос за ухо; после чуть отстранившись, отходит в сторону, пропуская гостя внутрь дома.
— Вовсе нет, не переживайте — Работа не заставила себя долго ждать, гость явно разбирался в предложенном материале, вероятно он долго заучивал те термины, что пытался включить в разговор; проранивая изредка нецензурную брань, тот весьма красочно и увлечённо описывал идеи для костюмов, но собеседник сохранял вежливость, позволяя Киллеру ответить ему, дополнить, обособить и развить его мысли. В воздухе витала напряжённая атмосфера креативного обмена, каждый из них старался понять колебания мнений и желаний другого, выстраивая мостик для дальнейшего сотрудничества. Гость с каждым словом становился всё уверенней, и, казалось, его воодушевление заразительно, будто они уже работали вместе не одно десятилетие. Хитокири ловил каждую деталь, предотвращая возможные недоразумения и стараясь подытожить идеи, чтобы прийти к общему знаменателю. В процессе обсуждения они затрагивали не только технические аспекты, но и философские вопросы, что придавало встрече особый смысл. В конце концов, время летело незаметно; оба понимали, что такой диалог является приятной редкостью, но остановиться всё же придётся. Усталость берёт своё, в голове трещит, во рту всё неприятно пересохло, хочется курить безудержно, горло дерёт от отсутствия никотина, пальцами Камадзо нерво постукивает по столу громко, слушая, запоминая, записывая; но разговор прерывает, кратко останавливая теперь уже приятеля. — Не возражаешь если закурю? — нервно протягивает тот, в надежде получит положительный ответ. — Я бы тоже не отказался от сигаретки— быстро переключаясь, отвечает красноволосый с улыбкой. Киллер ищет сигареты в кармане, вспоминая, сколько всего было сказано за этот вечер. Бросив взгляд на, как он узнал из разговора Юстасса Кида, Камадзо чувствует, как напряжение исчезает с каждой затяжкой, и докурив жадно тянется за новой сигаретой. Секунды тянутся, мысль за мыслью, и каждый вдох становится настоящим отдыхом от умственного напряжения. Взгляд Кида также становится более сосредоточенным. Чувствуя на себе любопытный взгляд, бордовых, словно французское разливное вино глаз, Хито поспешил взглянуть в ответ, всё ещё пребывая в состоянии лёгкой эйфории. Киллер смутился, не смотрят на него так долго, остерегаются, а Кид пялится упрямо, словно выискивая что-то, что неизвестно даже самому Киллеру. В воздухе витала напряжённость, как натянутая струна, готовая вдруг порваться. На мгновение Киллер почувствовал, как дыхание перехватывает. — Вообще-то я музыкант, играю в группе, — выпалил Кид резко,— В этом городе кстати, я с группой уже не в первой выступаю.— — И как тебе? — с напускным любопытством вопрошает Киллер. — Знаешь, это типо, просто ахуительно! — отвечает Юстасс, глаза его загораются. — Каждое выступление - это особая энергия, которую трудно передать словами. Мы играем разные жанры, но любим рок. — Киллер наклоняется ближе. — А у вас есть свои песни? Кид кивает, его голос наполняется гордостью. — Да, несколько! Мы работаем над альбомом. Это трудно, но сейчас этим в основном занимаюсь я, остальные парни практикуются. — — И чего ты ждёшь от этого? — спрашивает Киллер, закатывая глаза. — Хочу, чтобы нас услышали, — с детской мечтательностью отвечает Кид.
