О холоде

Чхон Мён думает об этом, когда оно снова прижимает его бёдра к земле, наполняя его так медленно, так стремительно, даже если бы он попытался приказать остановиться, то у него бы не вышло — цзянши отказывался слушаться его, пока не войдёт в него хоть раз до упора, снова соединяя их нижние части самым ужасным интимный образом, о котором он бы никогда не подумал. — Замри, — говорит Чхон Мён и дышит, тяжело и глубоко; его ноги непроизвольно дрожат на холодных плечах, и он избегает этого проклятого пустого и в то же время интенсивного взгляда; он сглатывает слюну через силу, пока ещё может; он так наполнен, и ему так холодно. Он делает это, наверное… двадцать второй раз (раз в десять дней; он не хочет повторения того опыта, когда он уходил из секты на три недели, и эта тварь просто напала на него ночью, когда он вернулся; прямо в общежитии третьего поколения, пока его дети за стенкой; он не знает, каким чудом никто ничего не услышал, но его пальцы от его собственных зубов заживали невероятно долго), и это всё ещё кажется ему омерзительным, если он задумается об этом без того, чтоб лежать под холодным телом прошлого себя, а его собственный член также безнравственно твёрд. Чхон Мён приволок сюда матрас, масло, запасную одежду, даже есть закуски, ленты (не зелёные; это кажется неправильным) и расчёска, если он будет не в состоянии встать — что, к сожалению, бывает чаще, чем ему хотелось бы — или не найдёт силы, чтобы вернуться в свою собственную постель в секте — что он старается делать всегда. На этот раз он лежит на спине, единственная рука цзянши придавливает его живот к месту, а его член невольно касается холодных пальцев; чёрт, его прошлая рука всегда была такой большой? Или это тело слишком маленькое, если одной руки достаточно, чтобы он не двигался. Как будто он сможет сбежать от этого, в самом деле. — Двигайся… но медленно!.. Однажды он не добавил последнее, и едва не потерял сознание; он скулил, как настоящее животное, и ему всё ещё стыдно за те звуки, хотя, не то, что бы цзянши мог этим кому-то похвастаться. — Блять… — шепчет он, чувствуя, как энергия инь проходит через него, такая же холодная, как и весь труп; её так много, что это похоже на океан, и ему приходится дотягиваться до своей энергии ян; Чхон Мён бы никогда не подумал, что будет заниматься настоящим двойным совершенствованием так. Какая ирония, что энергия инь есть у женщин и мертвецов; ему просто повезло, что это второе. Труп снова находит правильный угол, который заставляет его ноги вздрагивать, а тело уползти, что ему, конечно, не дают сделать. — Ах, чёрт, чёрт!.. — он закрывает себе рот свободной рукой; медленность темпа начинает раздражать его нервы; это всё ещё холодно так, что он чувствует, как против воли, кривит лицо; он делает ещё один судорожный вдох, тяжело и шумно сглатывая. Чхон Мён знает, что пожалеет об этом. — Б-быстрее… В этом цзянши всегда исполнителен, заставляя его задохнуться от резкой полноты и пустоты, желая уйти, сбежать от него, но он только сцепляет лодыжки за шеей трупа, чтобы не свалились ноги, как в прошлый раз; ему ни к чему растягивать это надолго. Холодно. Чертовски холодно. Его возбуждение настолько чувствительно, что холод причиняет боль. Чхон Мён старается подумать о чём-то другом. Он думает о том, что в прежнем теле, которое берёт его сейчас с яростью зверя в гоне, когда он был жив, он был тёплым. Даже горячим. Его меридианы были не совсем чисты, как сейчас, и его энергия была лучшим огнём в его жизни. Он думает об этом, он вспоминает об этом ощущении тепла. Наверное, внутри, в месте, которое он пытался растянуть пальцами в первый раз, но понял, что это нереализуемая идея, он тоже был горячим. Чхон Мён думает об этом мгновение; каково это было бы, будь цзянши живым, каково это было бы, уложи он младшего себя на этот матрас, снова растягивая его, но намного более тёплого, наверное, всё такого же узкого, каково это было бы, если бы он вошёл в него? Мог ли он внутри быть в прошлой жизни ещё горячее, чем его член второго тела? Издавал бы младший он такие же звуки, как он сам сейчас? Ему бы пришлось позаботиться о нём, об его удовольствии, в отличии от того, что он изначально думал о цзянши, который ничего не чувствовал. — Ах!.. Цзянши беспрерывно продолжает врезаться в него, и он думает, что если бы снова попытался сделать это на голой земле, то его спина была бы в чёрных синяках. Он думает, что его живот будет в синяках; возможно, похожих на отпечатки пальцев, если не всей ладони; ему будет сложно объяснить это Сосо. Он кусает собственные пальцы до крови, слюна и кровь текут по его правой щеке с уголка губ. Холодно. Он смотрит на пустое бледное лицо цзянши, когда Чхон Мён пытается разглядеть его, смаргивая очередную влагу с глаз, он хочет развести ноги в стороны и опустить, чтобы это быстрее закончилось, чтоб ему просто дали кончить, но вместо этого он сводит лишь дрожащие лодыжки вместе только сильнее. Он уже знает своё второе тело, и это только даст ему больше синяков, которые он не сможет объяснить, чем желаемое, не больше. Чхон Мён чувствует дрожь знойного смущения, когда понимает, как отчаянно хочет раздвинуть ноги перед кем-то. Он думает о том, что было бы, будь этот труп живым? Он думает о том, дал бы этому сопляку, младшей версии себя, всё также с одной рукой или с двумя, войти в себя и трахать вот так, до слёз, нависая над собой; или, быть может, брать его сзади, пока он еле держится на коленях? Он думает о том, какова была его прежняя энергия ян со стороны, насколько горячей та ощущалась; хотел бы он сбежать от интенсивности жара, а не холода, или бы мог умолять об этом? Он думает о том, что если бы младший он кончил в него, наполняя так, что он бы почувствовал тошноту… И эта мысль доводит его до оргазма, когда ему приходится стучать по неподвижной, непоколебимой руке цзянши на себе, которая не намерена сдвигаться ни на дюйм, а сам труп не думает останавливаться внутри него, врезаясь, врезаясь и врезаясь, отдавая ему энергию инь и пожирая его ян, пока Чхон Мён пытается вспомнить, как, блять, говорить. — Х-хватит!.. Цзянши замирает, и Чхон Мён падает обратно на матрас, дрожа и дыша. Его голова кружится, а свет от свечей начинает резать глаза — он на грани потери сознания, поэтому он дышит и дышит. Дышит, дышит и дышит. — В-выйди из меня, — сломано произносит он и хнычет, когда цзянши вытаскивает из него это вечно готовое к делу чертово оружие (нет, серьёзно, он никогда не пользовался им по назначению в прошлой жизни, почему он такой большой?!) и убирает руку; он точно получит синяк, ему кажется, что его внутренние органы немного сдвинулись под этой рукой. Холодно. Чхон Мён облизывает потрескавшиеся губы и устало вытирает от крови и слюны щёку. — Принеси одеяло… — вновь приказывает он, и труп подчиняется без какого-либо намёка на усталость или что-то, что могло бы его смутить. Чхон Мён заворачивается в одеяло, отдавая приказ прибрать всё это, кроме него самого; он не планировал и не хотел здесь засыпать, но нет разницы между одной холодной одинокой кроватью и другой.