вдох

Ким Докча отхаркивает кровь, давится холодным воздухом, на его теле нет живого места, на его руках сотня порезов, тысяча синяков, три сломанных ребра тычутся в легкие, заставляя вдыхать через раз, задыхаться, кожа на ладонях содрана, колени разбиты, — кровь на губах привычно отвратительная, боль в голове сверкает фейерверками, давит, вжимает в землю, мешая встать. Ким Докча делает вдох. Он смертельно устал, тело ноет беспрестанно, стальные пластины в сломанной руке скрипят настолько громко, что он уверен, что слышит их, он уверен, что это не очередные глюки, — он не может опять словить галлюцинации от боли, его муж будет чертовски зол. Ким Докча не может позволить себе разозлить его ещё сильнее, его прекрасный, великолепный, умопомрачительный муж будет смотреть с высоты своего роста на валяющегося у него в ногах Докчу, на его тысячу ран, на его сломанную в очередной раз руку, его муж будет кривить свои идеальные губы в отвращении, — и виной искажения его красивейших черт лица будет Ким Докча. Докчу пробивает нервная дрожь, он не может вызвать отвращение на лице своего мужа, не может позволить себе ещё больше запятнать его репутацию, не может позволить себе причинить ещё больше проблем, чем уже есть. Ким Докча делает вдох. И садится. Его муж совсем скоро найдет его, совсем скоро откроет дверь в их квартиру, совсем скоро заметит, как их дорогущий пол залит грязной кровью, залит слюной, Ким Докча скребет пальцами по полу, собирает алую гуашь немеющей рукой, давится слезами боли, — он видит, как безвольно висит кисть его сломанной руки, он чувствует, как кровь медленно отливает от нее, ему нужно как можно скорее решить эту проблему, так, чтобы его великолепный муж ничего не заметил. Пол перед ним кружится, танцует танго, смеется ему в лицо размазанной алой краской, капли, попавшие на белоснежные обои, усмехаются особо ядовито, — Ким Докча не уверен, что сможет справиться со всем сам, но он должен сделать все возможное, чтобы его муж никогда не узнал о его ничтожности. Ким Докча делает вдох. И садится, цепляясь пальцами за стену, пытаясь подняться. Разбитая голова взрывается болью, пол меняется местами с потолком, больно бьет по сломанным ребрам, ноги путаются между собой, слезы брызжут из глаз, Ким Докча жалобно скулит, кусая губы, у него нет времени жалеть себя, — он должен разобраться с этим поскорее. Если его муж увидит его в таком состоянии, он возненавидит его, будет смотреть холодно, прятать руки, делать вид, что Кима Докча не существует, — он этого не выдержит, Докча задохнется, повесится на лестничной клетке, выпрыгнет из окна их квартиры, на этот раз это будет не второй этаж, они живут на двадцать пятом. Ким Докча не сможет выдержать и дня без своего мужа, он просто не справится. Пальцы скользят по стене, ноги не держат, Ким Докча упирается разодранными коленями в кафельный пол и пытается дышать, у него не получится встать без поддержки второй руки, без возможности нормально дышать, с раной на голове, он не сможет оставаться в сознании, если встанет. Ким Докча прикрывает глаза, перед ним появляется его умопомрачительный муж, что смотрит на него свысока, складывает руки на груди и сжимает губы в тонкую полоску отвращения, — сердце Докчи вздрагивает, останавливается и начитает стучать с бешеной скоростью, с губ падает кровь, пачкает давно измазанный кровью пол. Ким Докча делает вдох. — П-п-прости, — Ким Докча тянется единственной рабочей рукой к иллюзорному виду, давится воздухом, хрипит, мажет слезами по щекам, тянет за собой кровавый след. Докча не слышал, как открывалась дверь, не слышал звука ключей, не слышал тяжелых шагов, но не мог все это пропустить, такой никчемный человек, как Ким Докча никогда не замечал чего-то настолько важного, — если бы его муж не подобрал бы его, как выкинутую типичную куклу, он умер бы где-нибудь на свалке ненужных, сломанных, бесполезных людей. — П-прости меня, я… Я не успел… Я… Ким Докча делает вдох. И ползет. Его муж не отвечает, смотрит хмуро, сжимает кулаки и отворачивается, прячет ладони в карманах плаща, Ким Докча задыхается, он не может потерять этого человека, только не его, Докча согласен потерять что угодно, кого угодно, только не его, только не своего мужа, — если его муж уйдет, ничего в этой жизни больше не будет иметь значения. Ким Докча падает лицом в пол, с разбитых губ снова течет кровь, заливает подбородок, пачкает кафель, оставляет капли на испорченной белой рубашке, — его муж в последний раз ругался, что Докча совсем не умеет следить за своими вещами. Ким Докча делает вдох. И ползет, в полном бреду, пытаясь добраться до ванной. Холодная вода приводит в чувства, холодная вода смывает кровь с лица, холодная вода ослабляет боль, Ким Докча дышит медленно, едва вдыхая, сжимает пальцы на раковине, тянет себя наверх, сломанная рука в гипсе висит вдоль тела мертвым грузом, бесполезный кусок плоти, — Ким Докча знает, что ничем от неё не отличается. Большое круглое зеркало сверкает обводкой ламп, светит прямо в глаза, слепит, Докча не хочет смотреть на себя, он никогда не был даже отдаленно симпатичным, он не знает, что такого нашел в нем его муж, но не решается спрашивать, ему страшно услышать тишину. Отражение насмехается над ним, на подбородке розовые разводы, кровь с губ падает прямиком в воду, засохшие рисунки на лбу, весело скалятся, покрасневшие глаза давно не горят, только мерно мигают, как полудохлый фонарь на окраине города, — он вроде и есть, и вполне себе светит, но только в том месте людей нет уже полвека, и никогда больше не будет. Ким Докча хихикает, боль в груди разносится по телу, но он все равно продолжает смеяться, — точно, Докча никому не нужный уличный фонарь, и светит вполне себе, но только никому он не нужен, по его улице давным-давно никто не ходит. Ким Докча делает вдох. Вода льется сильным потоком, смывает кровь с рук, очищает лицо, холодит кожу до коликов в кончиках пальцев, Ким Докча этого почти не замечает, он стягивает с себя рубашку, мочит её и нервно дышит, ему нужно вернуться в коридор, ему нужно убрать лужу крови, ему нужно спрятать доказательства своего ничтожества, — воздух не хочет проникать в легкие, Докча задыхается, оседает на пол, собирается в калачик, и пытается дышать. Боль пульсирует, давит на него, смеётся над ним, топча ногами, шепчет на ухо, что такой, как он не заслуживает такого великолепного мужа, какой у него есть, — Ким Докча хрипит, кашляет, давится слюной, начинает кашлять сильнее. Ким Докча делает вдох. И тянется. Боль не отступает, но Докча больше не может лежать тут, ему нужно убраться, стереть кровь с пола, убрать осколки вазы, он четко слышал, как она разбилась, когда его муж уходил из дома, — Ким Докча должен избавиться от всего, что могло бы не понравиться его мужу. Дверь ванной становится каменной преградой, преодолеть, которую Ким Докча может, только приложив почти все оставшиеся силы, его дыхание сбивается, пальцы на более-менее целой руке трясутся в конвульсиях, но он только сильнее сжимает намоченную рубашку, — ему некогда искать тряпку, некогда думать о том, что одной, наполовину залитой кровью рубашкой убраться дочиста не получится, как бы он ни старался. Белый пол продолжает кружиться в танго, улыбается ему ехидно, Ким Докча слышит смех, слышит насмешки, слышит звон в ушах, — он надеется, что это не галлюцинация, он не может сейчас сойти с ума, у него ещё много дел, он обещал мужу выйти на работу на следующей неделе. У его мужа грандиозные планы, и он не может потерять все из-за какого-то недоразумения, Ким Докча может помочь, может сгладить все углы, может взять на себя весь огонь, — Докча знает, что директор его компании ненавидит его, он знает, что директор не упустит ни единой возможности выставить его в самом ужасном свете. Ким Докча может стерпеть что угодно, если это поможет его мужу решить свои проблемы, — Докча может выполнить свою работу так, чтобы директор думал, что нет другого выбора кроме, как принять предложенную сделку. Ким Докча знает правила, он никогда их не нарушает, он никогда не смотрит на своего мужа дольше двух секунд, никогда не опускаясь и не поднимаясь взглядом дальше линии носа, склоняет голову, не поднимает глаз, если к нему не обращаются, — Докча знает, что его муж не хочет, чтобы кто-то о них знал. Ким Докча делает вдох. И тянется, пытаясь стереть подсыхающую кровь с пола. — Делай вид, что мы не знакомы, не хочу, чтобы кто-то подумал, что такой, как ты, мой муж, — властный баритон его мужа отдается в ушах морским прибоем, бьет по нервам, дрожь поднимается к горлу. Ким Докча не уверен, что его муж не сказал тогда, что-то ещё, что ему следовало бы запомнить, зарубить на носу, но недавно память стала подводить его, — он не всегда мог вспомнить какие-либо важные события своей жизни, не мог по утрам вспомнить, где находится, не мог моментами припомнить свой возраст, не мог в секунды замешательства произнести свое имя. Единственное, что Ким Докча помнил всегда, не важно, где он оказывался, не важно, что он делал, он всегда знал имя своего мужа, всегда знал способ с ним связаться, всегда понимал, как добраться до своего умопомрачительного мужа, — Докча мог не помнить ничего, но в его памяти всегда с легкостью всплывало красивое лицо его мужа. И Ким Докча никогда не сомневался в этих воспоминаниях. Ким Докча делает вдох. Крови на полу меньше не становится, Ким Докча размазывает её, оставляя разводы, он не может спрятать доказательства своего ничтожества, пол смеется над ним в очередной раз, смотрит прищуром кровавых глаз, скалится и тянет к нему свои залитые алой гуашью руки, — Докча не может увернуться, у него нет сил, нет возможности вдохнуть, боль в голове тянет его вниз. Ким Докча сжимает рубашку в пальцах сильнее, трет по полу со всей имеющейся у него силой, закусывает дрожащие губы, он чувствует крадущуюся к нему панику, — она выглядывает из-за угла, сверкает своими красными глазами, тянет тонкие длинные пальцы к его шее, словно он и без неё не может нормально дышать. Паника — худшее, что может случиться сейчас, он ещё ничего не убрал, у него ещё тонна дел, он не может начать задыхаться сейчас, не может уйти в бредовые мысли, не может сойти с ума в данный момент, — когда его муж будет дома, когда он будет совсем рядом с ним, Ким Докча сможет не волноваться. Когда его муж будет дома, Докча может позволить себе ослабить барьеры, может сойти с ума, его муж обязательно ему поможет, обязательно выдернет его из этого лютого кошмара, — Ким Докча скребет ногтями по полу, перед глазами плывет, он не в состоянии вымыть пол как следует, у него нет на это сил. Ким Докча делает вдох. И не может выдохнуть. Ким Докча слышит, как во входной двери звенит ключ, слышит, как петли скрипят, насмехаясь над его положением, слышит, как уличная обувь его мужа бьется об пол, когда он её снимет, Ким Докча слышит тяжелые шаги, что не спеша направляются к нему, — это ужасно, его прекрасный, великолепный, умопомрачительный муж увидит его в таким жалком положении. Ким Докча не смог ничего сделать, он пробыл в отключке слишком долго, его муж наверняка дал ему достаточно времени, чтобы убрать за собой беспорядок, но Докча не смог справиться даже с таким простым заданием, — сломанная рука неприятно зудит, гипс ощущается непривычно тяжёлым камнем, измазанная в крови рубашка больше не выглядит как что-то, что было на нем несколько десятков минут назад. Ким Докча видит, как его муж останавливается перед ним, его ноги в идеальных белых носках наверняка испачкаются, если он сделает хотя бы ещё один шаг в сторону Докчи, его муж смотрит на него сверху вниз, складывает руки на груди, — Ким Докча знает, что муж хмурится, сжимает губы в тонкую недовольную линию, он знает, что его муж брезгует прикасаться к такому грязному существу, как Ким Докча. Ким Докча делает вдох. И не может выдохнуть, старясь не думать, о том, что будет дальше. Его муж стоит молча, наблюдает за замеревшим Ким Докчой и не пытается сделать хоть что-то, молчание падает на их плечи, но Докча знает, что всю тяжесть чувствует только он, это он виноват, что его прекрасному мужу пришлось лицезреть подобное, что его прекрасный муж должен жить с кем-то настолько ничтожным, как Ким Докча. Рубашка из сведенных судорогой пальцев исчезает в одну единственную секунду, шлепается об белые обои, оставляя розоватый развод, у Ким Докча перехватывает дыхание, его муж пнул его руку, выбивая испорченную рубашку, — тяжелое чужое дыхание опускается ниже, Докча видит согнутые в коленях ноги мужа, видит крепкие руки, обтянутые водолазкой. Ким Докча сжимает зубы, ощущает прожигающий недовольный взгляд мужа, ощущает его пальцы на щеках, ощущает колоссальное давление, рот наполняется кровью из разбитых дёсен, — Докча не издает ни звука, он не может позволить своему великолепному мужу услышать что-то настолько отвратительное. Ким Докча делает вдох. — Что это такое, Докча? — его муж хрипит ему на ухо, сжимает пальцы сильнее, его идеальные белые носки пачкаются в кровавых разводах, а Ким Докча не может дышать, он должен был привести их дом в порядок, должен был смыть кровь, должен был убраться на кухне, должен был сделать все, чтобы его мужу не было противно его касаться. Но Докча облажался, в который раз, он действительно бесполезный, ненужный мешок с костями, ему нужно было умереть ещё в старшей школе, он не должен был быть таким глупым подростком, чтобы прыгать со второго этажа, он должен был выбрать что-то повыше, а не поддаваться эмоциям, — тогда его умопомрачительному мужу не пришлось бы терпеть подобное ничтожество в своем доме. — Разве ты не должен был все это убрать? Ким Докча делает вдох. И открывает рот. Ким Докча открывает рот, но он не знает, что сказать, он не смог, не осилил что-то настолько простое, как уборка, он не может ничего сказать, у него нет никаких оправданий, он жив, и он в сознании, у него нет ни единой причины не справиться с уборкой, — Докча сглатывает, на его языке скапливается множество крови, она отдает металлом и солью. Его муж ждет, дает Ким Докче несколько долгих секунд, чтобы придумать достойное оправдание, чтобы сказать что-то, что позволит его мужу не разочароваться в нем, — Докча не мог ничего придумать, его голова болела, картинка перед глазами кружилась, ему чертовски хотелось увидеть лицо своего мужа, посмотреть на его сжатые в недовольстве губы, заглянуть в его глаза, которые как, он наделся, не излучали отвращения. Ким Докча не мог ничего сказать. Ким Докча делает вдох. И открывает рот, чтобы почти сразу закрыть его, прикусывая язык. — Докча, — рука мужа, кожа на подушечках его пальцев грубая, сухая, неприятно колючая, Ким Докча никак не мог вспомнить, всегда ли она такой была, он никогда не ощущал ничего подобного, перемещается на узкое плечо сломанной руки Докчи, — мышцы содрогаются под стальной хваткой. Ким Докча скулит от боли, но прикусывает язык, он не может стать ещё более ничтожным для своего мужа, не может запятнать его ещё больше, не может позволить себе напортачить ещё сильнее, — боль стекает вниз, сломанная рука ноет, сводит кожу, Докча прикрывает глаза и старается дышать. Его муж все так же сидит перед ним, пачкает носки в крови и смотрит сверху вниз, Ким Докча хочет поднять глаза, хочет хотя бы на секунду заглянуть в прекрасные темные глаза, в глаза, в которых поместился звездный небосвод, в глаза, которые сверкали даже в полной темноте, — Докча так давно их не видел, так давно не имел возможности спрятаться от боли в свете звезд. — Разве ты не усвоил урок в прошлый раз? Ким Докча делает вдох. У его мужа стальная хватка, но кожа на ладонях слишком грубая, Ким Докча сглатывает вязкую слюну, он не может прекратить думать об этом, он должен забыть обо всем и ответить мужу на вопрос, но Докча сжимает зубы, тянет больную руку ближе к себе, стараясь уменьшить ноющую боль, — голый торс неприятно морозит прохладный воздух коридора. Ким Докча и не замечал, как сильно замерз, горячая кожа на голом плече отчетливо тянет вниз, его муж скалится, шипит что-то недовольно, — Докча не слышит, в его ушах стук крови, неприятный звон, он прикрывает глаза, склоняется вперед, он не может дышать, он чувствует удушающий страх. Ким Докче необходимо увидеть лицо своего мужа, необходимо увидеть недовольно поджатые губы, раздраженно сведенные к переносице брови, разозлено прищуренные глаза, — Докча делает вдох, дёргает плечом, он готов поплатиться за это, готов харкать кровью, если только перед этим звездный поток окутает его своей красотой. Ким Докча делает вдох. И решается. Ким Докча дергает головой, трясет волосами, прикусывает щеку, не разрешает себе терять сознание, ему слишком больно, он слишком устал, он не протянет дольше пары минут, но он вполне может успеть заглянуть мужу в лицо, — Докча вырывается из крепкой хватки, подается назад, поднимает голову и смотрит в лицо своего мужа. Ким Докча делает вдох. И решается, и не верит своим глазами. Прекрасные, идеальные, умопомрачительные черты его мужа искажены реальностью, исчерчены памятью, смыты водой, его муж прекрасный, самый красивый человек на свете не выглядит так, — Ким Докча мог не помнить места, где он находился, мог не помнить своего возраста, мог забыть свое имя, но он никогда не забывал лица своего мужа, никогда не путал его с кем-то ещё. Ким Докча сглатывает, вместо прекрасных тонких, недовольно поджатых губ, изуродованная гримаса наслаждения, вместо густых широких бровей, тонкие почти незаметные светлые полоски, — Докча тянет руку ко рту, заглушая всхлип. Вместо прекрасных темных глаз с тысячами созвездий, пустые карие, не выражающие ничего, кроме ужасающего удовлетворения, — этот человек не был его мужем, этот совершенно обычный человек был ему не знаком, этот ничем не примечательный человек притворялся его мужем. Ким Докча делает вдох. — Как… Как я мог спутать.? — его муж судорожно вдыхает, так словно он был на грани возбуждения, словно с ним происходило что-то невероятно прекрасное, он роняет голову на раскрытую ладонь, смеется хрипло, высоко, так как никогда не смеялся муж Ким Докча, — этот мужчина скалится, смотрит на него, как на игрушку в своих руках. Этот мужчина смеется и задыхается одновременно, он ловит наслаждение, он удовлетворяет свои мерзкие желания прямо сейчас, смотря на разбитого, уничтоженного, втоптанного в землю Ким Докча, — мужчина, что притворялся мужем Докча, смеется как сумасшедший. Ким Докча не может вдохнуть, он не мог, не мог перепутать, он бы никогда в своем уме не спутал бы такого настолько непримечательного со своим мужем, со своим мужем похожего на греческого бога, похожего на самого желанного айдола, похожего на самую заветную мечту. Ким Докча делает вдох. И не чувствует себя. — Сам бы ты никогда не спутал, но знаешь, — мужчина, притворившийся мужем Ким Докча, усмехается ему в лицо, сжимает пальцы на своих щеках, смотрит бешеным, изуродованным взглядом, — Докча содрогался от того, что этот человек смотрел на него, он чувствовал его грубые пальцы на своей коже, чувствовал боль причинённую руками, которые неизвестно сколько времени выдавали себя за руки его мужа. Этот извращённый, сошедший с ума мужчина вытягивает из заднего кармана джинсов шприц, с незнакомой, бледно голубой жидкостью, тянет уголки губ вверх, превращая свою кривую улыбку в страшный оскал. Ким Докча сжимает руки в кулаки, ему надо как можно скорее убираться отсюда. — Я тебе немного помог. Но в это раз просчитался, действие закончилось слишком быстро. Ким Докча делает вдох. И не чувствует себя, тянет к шприцу дрожащую сломанную руку. Шприц летит в стену, боль в руке взрывается где-то в задней части шеи, но Ким Докча не дает времени ни себе, ни этому ублюдку, который посмел выставлять себя его прекрасным мужем, который посмел опорочить добрые и теплые воспоминания Докчи о его идеальном муже, — шприц улетает за пределы коридора, бьётся о стену и откатывается ещё дальше от них, Ким Докча больше не позволит ничего себе ввести. Мужчина теряется, зависает, смотрит пораженно, Докча его понимает, он не ощущает собственного тела, не чувствует никаких сил для борьбы, но он не может сдаться, — его муж всегда говорил ему не сдаваться. Ким Докча делает вдох. Мужчина летит на пол спиной, не удерживает равновесие, Ким Докча толкает его в плечо, давит изо всех сил, у него снова по губам течет кровь, глаза застелены пеленой, но он знал это место, ему не нужно было зрение, чтобы добраться до входной двери, — Докче нужно было только встать, не тратить время на человека, притворяющегося его мужем. Ноги его не держали, у него не было времени, мужчина очень быстро приходил в себя, его затуманенный замешательством, шоком и наслаждением мозг совсем скоро сообразит, что к чему, и тогда Ким Докча не сможет покинуть это отвратительное место. Никогда. Ким Докча делает вдох. И встает. Входная дверь закрыта, но не заперта, до неё всего десяток шагов, но Ким Докча едва идет, его колени дрожат, перед глазами плывет, голова пульсирует, но он и не думает останавливаться, Докча хватается ослабевшими пальцами за стеллаж у самого выхода, тянет его вниз, — грохот сотрясет воздух, книги, музыкальная колонка, куча мелочей падает на пол, загораживает проход. Ким Докча слышит оглушающий крик и уговаривает себя не оборачиваться, он слышит, как мужчина вскакивает, как кричит что-то нечленораздельное, как рвется вперед, как отшвыривает вещи со своего пути, — Докча дергает ручку двери, давит её вниз, молится всем созвездиям, чтобы он не ошибся, чтобы ему и вправду не послышалось. Этот мужчина не закрывал дверь, захлопнул, но замок не провернул, Ким Докча открывает дверь, впервые за неизвестное количество времени вдыхает свежий уличный воздух, — холодный воздух обдувает его кожу, но Докча не замечает, он вываливается из квартиры, хлопает дверью и бежит, сбивает дыхание, спотыкается каждые несколько шагов, но бежит. Докча замедляется, он смотрит на лестницу, едва ли он сможет спуститься с двадцать пятого этажа, ни разу не упав, но оставаться одному в замкнутой железной коробке лифта, не выполнимое испытание прямо сейчас. Ким Докча делает вдох. И встает, чтобы рвануть вниз, не думая ни о чем. Улица встречает его ледяным порывом ветра, голова гудит, кожа покрывается мурашками, тело дрожит, Ким Докча осматривается, он не знает, куда бежать, ему необходимо добраться до людей, встретить хоть кого-нибудь, а там он разберется, там он сделает все, чтобы вернуться к своему мужу, — Докча в одних домашних штанах, без верха, босиком посреди улицы в середине осени. Ким Докча судорожно выдыхает, он не сможет держаться в сознании слишком долго, у него нет времени, он должен сделать хоть что-то, пока тот человек не догнал его, пока не спустился за ним, — Докча бежит, не разбирая дороги, пытается дышать, игнорирует боль, озноб, он не остановится, пока не увидит людей, пока его тело не ослабеет настолько, что не сможет двигаться, пока он не свалится замертво. Ким Докча делает вдох. Жилой район быстро меняется открытой улицей с пустыми перекрёстками, с редко проезжающими машинами, Ким Докча не может дышать, горло сдавило, кожа побледнела, он не чувствовал пальцев ног, не мог нормально стоять, — Докча ни разу не обернулся, он не знал, насколько близко был тот человек, он ничего не слышал, кровь барабанила по ушам. Холодный ветер заставил его дрожать, дышать через раз, Ким Докча не был уверен, что не умрет от холода, боли и усталости раньше, чем встретит хоть кого-нибудь. Ким Докча делает вдох. И делает шаг. На другой стороне дороги останавливается машина, вычурно яркая, светится так, словно на ней разъезжает самый безвкусный человек на свете, шины скрипят, светофор мигает зеленым, но водителю категорически плевать, — Ким Докча не видит, кто сидит на рулем столь дурацкого цвета машины, но если этот человек остановился, чтобы помочь ему, Докча готов проглотить все комментарии о цвете тонировки. Из машины вылезет женщина, невысокая, с темными волосами, Ким Докча не видит более чётко, зрение подводит его, он не видит, как она машет ему рукой, как черты её лица искажаются ужасом от его вида, он не видит, как она перебегает дорогу, игнорируя все правила, он не слышит, как она кричит его имя, как проклинает все на свете. Ким Докча теряет сознание до того, как чувствует тепло её кожи и убеждает себя, что это не галлюцинация, что он не сошел с ума, — Докча теряется в темноте своего сознания, прежде, чем узнает человека перед ним, прежде, чем ему удаётся рассмотреть черты лица женщины, что так милосердно послали ему созвездия. Ким Докча делает вдох. И делает шаг, чтобы упасть. Ким Докча просыпается в больнице, в ноздри бьет запах спирта, перед глазами все так же плывёт, он уже начинает привыкать к подобным ощущением, в палате тепло, окна закрыты, но слабые солнечные лучи пробиваются через тонкие больничные шторы, — Докча не может не улыбнуться. Боль в теле ослабевает, остается где-то за ним, она не исчезла, но как будто сама устала и легла спать, так что и дышать стало легче, Ким Докча видит загипсованную руку, гипс новый, бинты идеально белы, не измазанные кровью, слюной и желчью, не запачканные грязью, — Докча начинает дрожать, когда видит иголку вставленную в его здоровую руку, он нервно сгладывает, он не может снова оказаться в том кошмаре. Ким Докча отказывается принимать это, его тело трясёт, он тянется сломанной рукой к игле, он не слышит возню за дверью, не слышит писк аппаратов, он не слышит своего судорожного бормотания, не видит вбежавших медсестёр, не видит кучку людей, что замирают у двери, не решаясь зайти, не видит, человека, что врывается вместе с врачами, — Докча видит только иглу в своей руке, которую надо выдернуть. Ким Докча делает вдох. Его хватает множество рук, давят на все его тело, прижимают к койке, Ким Докча кричит, пытается вырваться, у него почти нет сил, но он не может снова оказаться в кошмаре, опять оказаться в руках извращенного мужчины, что наслаждался его болью, — Докча должен вернуться к своему мужу, должен сделать все, чтобы найти его и извиниться, упасть в ноги, если придется, умолять не ненавидеть его. Ким Докча не слышит, как влетевший с медперсоналом человек, рычит на всех, требует убрать от него руки, не слышит, как люди переглядываются между собой, как нерешительно шепчутся и все же отходят, — Докча ощущает, как все сдерживающие его оковы исчезают, ощущает, как кто-то аккуратно вытаскивает почти выдернутую им иглу, ощущает чью-то горячую гладкую кожу на своей. Глаза Ким Докча застелены пеленой, уши заложены, он не может дышать, ему страшно, он не хочет оказаться в той квартире снова, не хочет больше чувствовать боль. Ким Докча делает вдох. И пытается дышать. Человек перед ним, расплывается так сильно, что Ким Докча не может его рассмотреть, не может увидеть его глаз, не может считать его эмоции, но он слышит нервное дыхание, тихий неразборчивый голос, чужая рука греет его замершие пальцы, гладит большим пальцем по запястью, — подушечки у этого человека невероятно мягкие. Докча шевелит губами, в горле пересохло, и он не может ничего сказать, не может попросить найти своего мужа, не может спросить, сколько времени прошло, — человек рядом сжимает его ладонь сильнее, но так аккуратно и нежно, что у Кима Докча сжимается сердце, он так сильно хочет оказаться рядом со своим мужем. Из глаз текут слезы, человек рядом стирает стеклянные капли пальцами свободной руки, гладит по щеке и наклоняется, дышит шумно Докче в висок, втягивает запах больничной палаты и усмехается так нервно и разбито, что Ким Докча содрогается. Ким Докча делает вдох. И пытается дышать, но не может. Ким Докча не всегда мог вспомнить какие-либо важные события из своей жизни, не всегда по утрам мог вспомнить где находится, мог моментами не припоминать свой возраст, мог в секунды замешательства не произнести свое имя, но Докча никогда не забывал лицо своего мужа. Широкие брови, вечно сведенные к переносице, прямой нос, тонкие губы, сжатые в недовольную полоску и глаза, темные, как ночное небо, усыпанное тысячами созвездий, — Ким Докча хватается пальцами за руку, что держит его в этом мире. Человек перед Докчой смотрит на него пристально, всеми тысячами созвездий в своих глазах, кривит губы в поломанной улыбке и плачет, шумно втягивает носом больничный запах, упирается лбом в живот Ким Докче и просто дышит. Ким Докча делает вдох. — Ю Джинхъюк, — Докча хрипит, царапает горло, из его глаза текут слезы, он не чувствует боли, только разрастающееся ощущение безопасности, спокойствия, нежности, его муж прямо перед ним, вжимается в него и плачет от облегчения, не скрывая, не стыдясь. Ким Докча зарывается пальцами в его темные, мягкие волосы и срывается на безудержные рыдания. Ким Докча делает вдох. И впадает в истерику. — Джинхъюк-а. Ким Докча делает вдох. И впадает в истерику, чтобы оказаться в кольце крепких рук. — Я здесь, Ким Докча, — Ю Джинхъюк сжимает его в своих руках, утыкается носом в макушку, прячет собственные слезы, и позволяет своему мужу, любви своей жизни, что исчез больше полугода назад, выплакать все, что накопилось, — Джинхъюк не чувствует собственного сердца, не представляет, через что прошел его муж, но прямо сейчас он был с ним, его муж вернулся домой. — Я здесь, Ким Докча. Дыши. Ким Докча делает вдох.