Аттракция

      Стандартно. Драко Малфой чувствовал себя стандартно. Среднестатистически. Не было ни резко замершего сердца, ни тревожных предчувствия, ни зыбких мыслей, ни туманных ощущений.       Был только крепкий листовой чай с молоком и овсянка с ягодами. Было тусклое, выцветшее провинциально ленивое солнце, пытающееся укрыться за небрежно отдернутой тяжелой шторой. Легкий дым, что поднимался от кружки. Сложенный рулон газеты. Звуки природы, доносившиеся с улицы. И вереница несвязных, но самых обыкновенных мыслей.       Драко Малфой не был готов к ударам судьбы. В самом деле, дожив до тех годов, до которых он умудрился дожить, он думал, что готов абсолютно ко всему. Нападение? Увольнение? Презрение? Неудачи? Стыки и ссоры? Все это вызывало тонкую ироничную ухмылку. Бесконечная череда не самых удачных событий шла с ним в ногу, точнее он — Драко — вполне уверено шел по этой колее, ни о чем не беспокоясь. И в то самое утро… Это было персистирующим, скрытым от посторонних и от собственных глаз и невероятно, с ног сшибающе сильным.       Драко вел размеренную жизнь мелкого и не самого успешного служащего, однако финансы тут не при чем, его проблемы были куда более личными, куда более узкими и гораздо расплывчатее; настолько расплывчатее, что он даже не совсем понимал, что у него есть какие-то проблемы.       Было привычно. Стандартно. Типичное утро и ничего из ряда вон. У Драко Малфоя уже много лет не было ничего из ряда вон, он даже забыл, что чувства, подобно мутному осадку низкопробного вина, могут быть встревожены неосторожным движением. Он забыл, что так бывает. Он забыл, что значит быть выбитым из равновесия, что значит потерять внутреннюю точку опоры.       Его пальцы почти лениво развязали бечевку на газете, развернули, прошлись по пропечатанным чернильным буквам. В нос забился запах краски, теплой бумаги и обыденности. «Пророк». Драко не было интересно ничего, из того, что могли сообщить ему власти или почти ничего, он читал его скорее по привычке, может от попытки отсрочить выход из дома, может, чтобы чем-то разбавить мысли. Может ожидая увидеть что-то, что могло бы его заинтересовать. Он никогда не проникался ничем из написанного… или почти ничем. Почти ничего его не могло всколыхнуть его мутный осадок. И до этого самого рокового момента, он не знал, не догадывался об этом ничтожном «почти».       Это было как засаженная под ноготь игла или удар мизинцем о добротную, крепкую дубовую мебель. Это было неожиданное. Предательское. Болезное. Своя собственная осечка.       О Поттере давно перестали говорить, о нем редко писали газеты, он мало мелькал в малфоевских узких кругах; Поттер был скрытным, не любил собой светить, и Драко, посмотрев в его лицо впервые может быть за год или два… или даже больше, как будто встряхнулся, будто его насилу встряхнули. Что-то вроде внезапного озарения. Луча солнца. Он не слышал о Поттере несколько лет. Что-то тонко потянуло в груди; от этой мысли стало физически неприятно.       Драко ощутил какой-то небывалый душевный подъем, как муть поднимается со дна, и, одновременно с этим, подавленность от понимания, что Поттер пропал из его памяти и нутра, их больше ничего не связывало и не было никакого стимула и потребности вспоминать о нем. Но может быть, Драко пустил взгляд в газету, он смотрит ее каждое утро только из скрытой потребности найти в ней что-то о Поттере?       Это все было неправильно.       Все, что лезло сейчас в его голову.       Воспоминания об уютных хогвартских завтраках, безмятежность первых нескольких курсов и, отчасти, последнего; смешки, теплый гул Большого Зала и неунывающего Поттера напротив… Смеющегося, задорного, пьющего мимо рта и до нелепово серьезно читающего «Придиру», такого разного и такого постоянного каждое чертово утро перед уроками в школе. Было даже неважно — сидел тот спиной или лицом. Драко каждый раз смотря на него заряжался чем-то неподдающимся описанию. Какой-то мотивации, что ли, идти вперед? Вопреки или наперекор.       Он словил эту ностальгическую волну и едва не захлебнулся ей. Удар ногой о тумбочку — Поттер на главной странице Пророка. И воспоминания — тугие и мрачные, жаркие как Адское пламя, бодрые и неунывающие как уплетающий пирог с патокой Поттер напротив в Большом Зале, безмятежные — первый курс; завистливые, кусающие — последующие, а потом ровные, крадущие, затаенные взгляды на последнем –восьмом курсе, со странным клубком эмоций внутри.       Много оттенков вспомнил Драко.       Поттер был виновником всего в его жизни. Даже если и косвенным. Его любовных неудач, его незаинтересованности поднятия по карьерной лестнице, его хронической меланхолии, виновник долгих завтраков и праздного смотрения в окно, его бессонницы и отсутствия аппетита. Глупое увлечение, прошедшее с ним бок о бок с глубоко детства до усталого взросления. Ненависть, зависть, гордость. Желание быть похожим, стремление быть противоположностью. Увидев его через такой огромный промежуток времени, Драко вдруг — резко — смог заметить как сильно Поттер наследил в его судьбе, ничего толком не делая. Это все Драко. Он осознал, что тащил Поттера с первого отвергнутого знакомства. Тащил в себе. Что оглядывался на его жизнь, что думал о нем пассивно, по привычке, не понимая этого, через все эти года. Многие мысли в жизни Драко были рождены им, туманными невзрачными днями. Какое-то поттеромешательство длинною в жизнь. Драко вдруг осознал, что он был слишком неравнодушен. И что за этот год, что он не слышал фамилии Поттера, он совсем посерел, как будто лишился всей краски. Выцвел без своей подпитки, но при этом даже не заметил этого, пока снова не наткнулся на нее. На правду. На Поттера. Без которого все было не тем и не так.       Откровение. Драко подозревал у себя этот недуг, как это бывает, находил симптомы, но отмахивался, и вот уже и вовсе думать об этом забыл, уверовал, что «обошлось». Но не получилось, не фортануло. Поттер — встряска, а статья о нем — серая муть на дне.       Это проникало в него, вероятно, долгие годы, капля по капле, исподтишка, с самого первого рассказа матери о Мальчике-который-выжил. Оно тромбовалось и гнездилось — скрытно, подло, так гномы вьют под землёй свои норы в материнском саду, чтобы в один день фонтаном высыпать на поверхность, дабы разорить и уничтожить. Вырвать с корнем цветы, пробить волшебство, перевернуть клумбы, развеять чары, заразить деревья проказой, погубить даже траву.       Трава внутри него сгнила. Все вымерло, вымерзло, вырылось. Драко раскрыл глаза на то, что Поттер, оказывается, преступно много значил для него в течение всей его жизни; на потаённую правду о самом себе слишком резко, сдернул корку с раны вместе со свежей кожей без какой-либо моральной подготовки, и оказался оглушен болью. Глаза Поттера светились смертельным оттенком Авады, век бы еще их не видеть.       Собственные глаза защипало, но Драко не мог заставить себя моргнуть, он с диким, несдержанным видом вчитывался в строчки, пытаясь убедить себя, что у него помутилось зрение. Его глаза бегали по заголовку вперед и назад, снова вперед и назад, вперед и назад, но смысл не изменялся, сколько бы раз он не пробовал этот трюк. Мужественное, заросшее щетиной лицо Поттера смотрело на него в упор, будто бы бросая вызов, и нахально вздергивая губы, будто норовя плюнуть за это малодушное отрицание, безмолвно и нагло повторяя когда-то в прошлой жизни брошенные Драко слова: «Боишься, Малфой?».       Гарри Поттер равнодушно обвинялся в измене, предательстве и хладнокровном убийстве всех членов своей оперативной группы. Мотивы не известны, сообщники не известны. Весь магический мир поставлен на уши. Миллион галлеонов за голову Гарри Поттера.       Драко ощутил, как собственные руки, сжавшие край стола и газетной бумаги, стали ему будто чужими. Раньше все было как-то не так — он держал газету не так, и сидел не так, воздух выходил из него по-другому да и входил то же. Ставшие ему чужими глаза снова опустились в газету, опустились незнакомо, незнакомо хлопнули ресницы, его будто поразил огромный нервный тик, сразу на все мышцы тела нервный-пренервный тик.       Он встал и посмотрел в окно — в серую провинциальную хмарь, и снова — через мгновение — снова посмотрел в пляшущие газетные строчки. Гарри Поттер то же стал чужим, выглядел чужим незнакомцем, но это был он.       Статья говорила, что семья Уизли и Джинни Поттер оказались давать какие бы то ни было комментарии, зато работники Министерства на них не поскупились. Драко сжал челюсть, но прочитал их все только для того, чтобы обвинить во вранье. Как можно было верить словам о жестокости, о властности, о придирчивости Золотого Мальчика? Его называли темным, вторым Волдемортом, писали, что он уже давно перестал принимать какое-либо мнение, ни с кем не советовался, готов был отправлять свою команду на смерть без всяких запинок. Те, кто давали эти комментарии, верили, что Гарри Поттер был убийцей. Драко не удержался от истеричного смешка. Он облизал пересохшие губы и принялся ходить взад и вперед, взад и вперед, мимо стола, взад и вперед, мимо лежащей бездушной газеты, взад и вперед, видя только скакавшие вверх и вниз строчки и черным по белому жирное слово «Убийца».       «Преступник».       «Предатель».       «Враг магического сообщества».       «Тайные связи с Пожирателями».       «Продолжение деятельности Волдеморта».       «Нежелательное лицо №1»       Взад и вперед, мимо стола, мимо окна, взад и вперед; и читая все эти слова про Поттера, он не понимал только одного: как чёртова Грейнджер это допустила? Почему она не проконтролировала статью Пророка, почему в печати столько сплетен, клеветы и грязи? Драко хотел вдуматься в это, отнестись к этой беде благоразумно, узнать подробности, обратиться к достоверным людям, справиться о ситуации в Министерстве, но он стал себе чужим — антонимом к слову «неторопливость». Поттер уже был осужден народом, был осужден, судя по всему, даже Министром, раз статья попала в печать, хотя он не мог в это поверить. И Поттер скрылся с места преступления.       Какое-то странное, несуразное горе захватило малфоевское сознание, ему казалось, что руки, державшие газету, могут вот-вот начать блевать, он не касался ими себя. Газета лгала. Драко встал как вкопанный, с размаху останавливая шаг, впериваясь взглядом в ладони. Кожа была обычной: сухой и бледной, гладкой. Пальцы не дрожали, но родовое кольцо неприятно тянуло, узкие ладони были неподвижны, они точно не собирались блевать; убедившись в этом, Драко сжал их в кулаки, не ощущая никакой силы.       День был гиблым. Драко сел обратно за стол, оправил рубашку, складки брюк на бедрах, убрал передние пряди волос за уши. Глаза Поттера недобро сверкали, они были озлобленными, бешенными, как стихийная магия; он попался на крючок следящего заклятия, сверкнул линзами так, будто кинул непростительное, и скрылся, не оборачиваясь, даже не уничтожив эту запись. Его мантия колыхалась при каждом шаге, а сам шаг выглядел так, будто Поттер заколачивает сапогами гвозди чьего-то гроба, в руке у него была палочка, а еще она была в крови, и край рукава тоже был в крови.       Драко смотрел на запись следящего заклинания более десятка раз и не увидел ничего от прежнего, знакомого ему Поттера. Куда-то пропал весь его гриффиндорский кретинизм, на смену пришел какой-то болезненный надрыв, который Драко словно в отражении чувствовал в своей душе, Поттер был весь стиснут как пружина. Драко перечитал статью, пытаясь заставить себя абстрагироваться, мыслить отстраненно — были свидетели бегства, были убитые, было место преступление, было нарушение устава. Один мертв от Авады, двое других отравлены неизвестным ядом.       Драко сложил руки в замок, уперся в них острым подбородком, сжал пальцы, впился в кожу ногтями. Руки. Руки Поттера были в крови, но откуда ей было взяться? Сощурив глаза, Драко вглядывался в поттеровский бег, пытаясь найти рану, но ее не было. Никаких внешний травм у убитых то же не было, но кровь — вот она на его пальцах и капля на скуле, столь маленькая, что похожа на родинку, но Драко знал, что не было у Поттера там никакой родинки в помине, — кровь была. Вот еще капля, крошечная, срывается с его руки и падает на брусчатку. Свежая, теплая кровь, она даже не успела засохнуть, а значит был кто-то пятый. Пружина в горле Малфоя расслабилась, он встал, потер лицо, деловым движением сложил газету, убрав ее за брючный ремень сзади, и накинул мантию. Время было раннее, но ему было наплевать на вежливость, он знал адрес Уизела и ничто не могло его остановить, даже воскресшая тетка Белла.       Оставалось надеяться, что камин не будет запер.       …Драко шагнул из камина с таким видом, будто только его здесь и ждали, тут же встречаясь с ненавистными ему когда-то карими глазами. Век бы он их предпочел не видеть как и Поттера, но судьба была к нему немилосердна — ни тебе моральной подготовки, ни секунды времени на приведение себя в порядок — камин оказался прямо напротив этого недоумка. Драко надеялся застать здесь Грейнджер, но день, как он и думал ранее, был гиблым. Стоило обождать, обдумать и посмотреть, что Пророк скажет ему завтра, но разве можно было сидеть на месте, когда Поттера обвиняли Моргана знает в чем? Драко тряхнул головой.       Уизли, опешивший от чужого появления, вытаращился на него так, будто Драко по меньшей мере полыхал сейчас открытым огнем, норовя не только умереть на его глазах, но и поджечь всю его безыскусно отделанную гостиную. Это продолжалось несколько секунд; несколько ужасно долгих секунд замершей в самом нелицеприятном виде уизеловской физиономии с раззявенным ртом и круглыми глазами на выкате, показавшихся Драко вечностью.       Возможно, это был персонально стилизованный под Малфоев Ад, в котором на протяжении веков предстояло лицезреть это. Драко приподнял бровь, не находя в себе силы на хоть сколько-нибудь дружелюбное приветствие, настолько сильно в нем обострилась былая неприязнь, а Уизли-таки смог взять себя в руки и очень неприлично, громко фыркнул, отворачиваясь. Драко, видевший брызги слюней в свете окна, сморщился и сделал несколько решительных шагов в глубь помещения. Присесть ему никто не предложил, но его это ни капли не удивило, Уизли и воспитание? Они явно не были знакомы, поэтому Драко сел сам туда, где была возможность находиться от Уизелла на самом максимальном расстоянии.       За прошедшие годы тот не стал менее непривлекательным, и Драко, всмотревшись в его положение в кресле, в спортивный журнал на коленях и банку пива на подлокотнике, скривился второй раз под влиянием старой, неискоренимой привычки и напомнил себе, что он здесь по делу. По делу. Все личное остается за пределами дела, по крайней мере должно там оставаться. Малфой не задумывался об абсурде тех мыслей, которые крутит в своей голове. Идея все узнать, заручиться даже столь жалким свидетельством билась в малфоевских висках, игнорируя все остальное. Он вдохнул и выдохнул, пытаясь перебороть в себе какую-то прямо-таки брезгливость, и сложил руки на коленях, стараясь на касаться ими кресла, в которое сел. Они все еще были ему чужими.       — Не знаю, что тебе здесь надо, Малфой, — сказал наконец Уизли, и по тону его голоса и скорости реакции, Драко понял, что банка пива далеко не первая, — но убирайся-ка ты поскорее, нет никакого желания смотреть на твою холеную рожу.       — Аналогично, Уизли, — сказал Драко, почти не разжимая губ, и закинул ногу на ногу, отгораживаясь.       Идея прийти сюда и прям здравомыслием не блистала, но отступать было поздно, да и некуда. Дело само собой не решиться, разговор сам собой не «поговорится». Как только Драко об этом подумал, он тут же мысленно иронично усмехнулся: дело было, на самом деле, сугубо личным, Драко прямо-таки хотел залезть туда, куда ему не было хода. Да, это было не его дело. Но было огромное «Но», которое Драко не очень-то мог себе объяснить. Оно рвало его на куски, но вынудило его торопиться, оно отключило разум, оно сделало его антонимом не только неторопливости, но и благоразумия, учтивости, воспитания, здравомыслия, осторожности. Оно — это невыносимо взбунтовавшееся «Но» — вывернуло Малфоя наизнанку, заставив быть не собой. И он не мог, не хотел и не собирался с ним бороться. Драко решительно откашлялся, заталкивая в себя отвращения от здешней обстановки и рыхлого лица в поле зрения. Если к Драко была не милосердна судьба, то к Уизеллу — годы. Он должен был перебороть себя и свое взбесившееся чванство и начать диалог.       — Ладно, к черту формальности, не трудись, — Уизли, к его удивлению, бросил разыгрывать это «не знаю, что тебе надо» и начал сам, он сделал смачный глоток пива и прикрыл глаза, сразу преображаясь в человека не просто скатившегося в бухающего ранним утром алкоголика, а в человека, который просто не смог пережить удара судьбы и пытался изо всех сил выбраться, — это правда. На Мортимере, убитого авадой, был магической отпечаток Гарри…       Уизли покачал головой, растрепывая грязные волосы.       — Я не верил, Гермиона не верила, Джинни… — она снова потряс головой, горбясь, — но есть свидетель, что слышал ругань, потом вспышку зеленого и вылетевшего Гарри, после которого в комнате осталось 3 трупа и магический отпечаток… Все на лицо, и как бы я не хотел его оправдать…       Драко пораженно молчал, думая о магическом отпечатке. Уизли совсем отчаялся, раз столь открыто заговорил с ним, но возможно, ему просто надо было выговориться.       — Где Грейнджер?       — Она моя жена, Малфой! — вскинулся Уизли и тут же будто сдулся, протирая лицо, все силы у него ушли на эту короткую вспышку. — На работе. Она зацепилась за какую-то кровь, непонятно где увиденную, и пытается доказать, что к отравлению он не имеет отношения… Но стоит признать, что Авада…       — Как ты можешь, — Драко нахмурился, вперивая в Уизли яростный взгляд. — Он твой друг и ты… веришь этому? Да это же чертов святой Поттер!       Драко чувствовал бурлящие внутри эмоции, будто они были живыми червями, пожирающими его внутренности, они грызли его кишки, ползли в горло, прерывая дыхание, они убивали его изнутри. Уизли, тем временем, хлебнул пиво и снова — в который раз — помотал головой. Саркастическая, злобная, совершенно неуизливская ухмылка легла на его губы.       — Гарри… Уже не такой, каким был в Хогвартсе, Малфой. Годы службы сделали его жестоким.       — Это не правда.       Уизли посмотрел на него как на дурачка, приподняв брови, но Драко лишь упрямо сжал губы. Он не спорил ради спора, просто он знал Поттера. Да, они не виделись много лет, не общались, не разговаривали и не пересекались, но это был Гарри Поттер. Может он и перестал быть былым кретином, но остался Поттером. Гриффиндорцем. Шрамоголовым. Идиотом. Тем, кто много лет назад защитил его семью от Азкабана. Тем, кто много лет назад вытащил лично его из Адского пламени, рискуя своей жизнью. Тем, кто плакал над телом Диггори на Турнире. Тем, кто побежал за Северусом, после убийства Дамблдора, обзывая его трусом без всякого страха и стеснения. Поттер был бесконечным борцом за справедливость. И он не убивал людей… Просто так, во всяком случае.       Гарри Поттер не убивал невиновных людей.       Малфой мог дать свою меченую руку на отсечение. Мышца в шее нервно дернулась, прядь волос упала ему на глаза. Драко вдохнул и выдохнул, цедя воздух стиснутыми стенками горла, и медленно убрал прядь за ухо и встал. Ему надо было найти Грейнджер.       — Приятно было пообщаться, Уизелл, мне пора на работу.       — Никогда бы не подумал, что именно ты чуть ли не первый придешь ко мне и будешь отрицать то, что Гарри… Впрочем Джинни то же до сих пор хватается за прошлое. За образ, который давным-давно вырос. Мальчик выжил, стал взрослым и изменился, Малфой, как бы вам обоим ни хотелось это отрицать; если бы ты общался с ним столько же, сколько я, ты бы сейчас здесь не стоял с таким выражением лица и не обвинял меня в предательстве.       Драко смотрел на него, развернувшись в пол-оборота.       — Они были на задании?       Рон кивнул.       — И что это было за задание, Уизли?       — Секретная информация, Малфой, — нерадостно хмыкнул он, делая глоток из запотевшей банки. — Там много чего было, Гарри… Он подозревал того, кого искал, во всех смертных грехах, и в убийствах, и в ритуалах, обвинял Министерство во взяточнистве. Если бы Гарри не был Гарри Поттером, его бы уже давно сместили с должности аврора, но Кингсли все надеялся, что это такой периода, а Гермиона, конечно, тоже не обостряла, веря в лучшее… Я уже давно не в курсе, что именно Гарри расследовал, знаю только, что тогда он действовал без приказа, никто не знает, что они забыли в Сасексе и кто дал ему порт-ключ, никаких следов в доме, только три трупа. Вот и думай, то ли Гарри нарыл что-то действительно стоящее и нашел кучу проблем в том доме, то ли просто поехал крышей, заманил туда своих ребят под видом операции и…       — Ты не можешь верить в это.       Уизли равнодушно пожал плечами, он был маленьким и жалким. Более не говоря ни слова, Драко пошел к камину. ***       В Министерстве все было на своих местах, то есть — без всякой причастности к какому-либо месту. Работники мельтешили, казалось, чуть больше обычного, но все остальное дало Драко какую-то опору — чувство, будто есть такое незыблемое место, которое и в самые темные времена будет оставаться таким, каким его помнишь. Гул и цокот каблуков, шелестящие над головами стаи записок и отчетов, быстро пролетающие, взлохмачивающие волосы холодным потоком воздуха, и разговоры со всех стороны, равномерно надавили на малфоевские перепонки. Он вздохнул. Посмотрел на часы, убедился, что уже опаздывает, и стремительно направился в сторону отдела Грейнджер.       Сам он был мелким клерком, перебирал бумажки, сортировал бланки, ставил печати, но Грейнджер совсем другое дело, она была большой шишкой. Малфой вздохнул еще раз, поджав губы, вздох его потонул в министерском гомоне. Он знал, что пока будет пробиваться к ней через секретаря, время уже успеет подойти к обеду. ***       Она встретила его весьма прохладно. Не то что бы он ожидал какого-то теплого приема, но… Грейнджер смотрела на него снизу вверх, закопанная в книгах, отчетах и папках со старыми, закрытыми делами и новыми, буквально совсем-совсем новыми. Из одной папки на Драко глядели знакомые Авадовы глаза. Драко поспешно отвел от них взгляд, впериваясь в бывшую сокурсницу. Грейнджер скрестила на груди руки, смотрела мрачно и выжидающе, едва ли не агрессивно и, несмотря на то что она сидела, а он стоял, как будто бы свысока, как будто бы на прилипшую грязь. У нее были темные круги под глазами и всклоченные волосы, исцарапанные пальцы и опухшие глаза.       — Ты выяснила, чья это кровь?       Драко тоже сложил руки на груди и начал без всяких предисловий. День только начался, а он уже был выдохшийся, как жалкий умирающий книзл, но показывать этого не смел. Он принял свой стандартный вид «Малфой обыкновенный. Средней заносчивости».       — Какое тебе до этого дело, Малфой, это во-первых, а во-вторых, с чего бы я вообще должна обсуждать с тобой Гарри? — Драко показалось, что она не услышала его вопрос, что она решила превентивно защищаться и защищать, пропуская всё, сказанное им, мимо своих ушей. Это было не в ее стиле, но Грейнджер была вся на нервах, Драко видел это невооруженным взглядом. — Решил тоже под шумок обвинить его в каких-то несуществующих преступлениях, поднять за счет этого свой престиж? Еще больше очернить его имя? Отсудить компенсацию? Подняться по карьерной лестнице? Вызвать жалость всего Министерства и сочувственные похлопывания по плечу? Вспомнить старые оскорбления или, — она злобно махнула в сторону двери, — еще в каких-нибудь изнасилованиях? Я устала выслушивать эту вздорную грязь. Грейнджер уперла руки в край стояла и приложила усилия, чтобы подняться.       — Так что просто пошел вон отсюда! У меня ни времени, ни желания слушать то, с чем тебя сюда принесло!       — Изнасилования? — Драко саркастично присвистнул из какого-то смутного желания по старой памяти поязвить. — И кто же удостоился такой чести от старины Избранного?       Грейнджер шутки явно не оценила. Она смотрела властно и серьезно, непреклонно всем своим видом и позой указывая на дверь. Драко кашлянул, принял серьезный вид. Девушка перед ним стояла отвесной скалой, внезапно грубая, прямая, стойкая, каменная в своем желании вытащить правду, какой бы она не была, и надеющаяся из последний может быть сил, что правда это будет наперекор всему и Пророку в первую очередь. Драко сглотнул и на мгновение поджал губы, гася в себе нечто схожее с сочувствием.       — Я пришел поговорить и помочь, Грейнджер, — сказал он, стерев со своего лица всякое ребяческое выражение. — Поттер не мог все это…       — Ты… — перебила она его, — что? Малфой, я серьезно, мне некогда и…       — Грейнджер, заткнись, я тоже серьезно! Я был у Уизли и он сказал, что ты обратила внимание на кровь, так что скажи, что мы думаем об одном и том же — там был кто-то пятый. Кто-то раненный и кто-то уцелевший. И этого кого-то следует найти. И Поттера тоже. И ответы.       Гермиона продолжала тяжело давить ладонями в стол, нависая над ним. Взгляд ее замер, стал глубоко задумавшимся, сосредоточенным, значительным. Она окинула им Малфоя с головы до ног, потом села, махнула невесть откуда взявшейся палочкой и приблизила гостевое кресло к столу, устало, но строго и обстоятельно на него кивая.       — Какое тебе до этого всего дело? Вы с Гарри ненавидели друг друга и не поддерживали никакую связь все эти годы… если конечно он не скрывал это от меня.       — Не скрывал, — кивнул Драко, закидывая ногу на ногу, — мы с ним не общались со времен моего суда, я даже спасибо не сказал. А что до ненависти… — он повернул голову влево, обращая свой взгляд к зачарованному окну, показывающему далекие расхристанные хогвартские угодья, яркое тыквенное пятно, маленькую хижину Хагрида и иглистые верхушки Запретного Леса. — Не все так однозначно, я бы сказал, что было, то прошло, но Пророку я не верю, ты тоже, по крайней мере не веришь хотя бы от части, и если я чем-то могу помочь…       Гермиона смотрела на него, не моргая, опустив подбородок на сцепленные в замок пальцы. Некоторое время молчали. Драко говорил все это рассудительно, медленно, смакуя каждое слово и каждую фразу, снова ненароком окунаясь в воспоминания из-за открывшегося ему вида. Как прекрасна была Хэллоуинская пора в Хогвартсе и как много мягких, глинтвейных моментов она с собой несла. И все-таки, несмотря на степенность, внутри у него все кипело. Ему нужны были подробности. Он хотел знать всё, что знает она.       — Даже если не веришь, — сказала наконец Гермиона, — мотива все равно нет. Мотива помогать, мотива в этом копаться, мотива быть на стороне преступника. Мы с ним друзья, даже если время здорово нас поменяло, а ты…       — А мы с ним, возможно, все еще враги, которые не сводят друг с друга напряженного взгляда, Грейнджер, — она скептически еле заметно схмурилась, тонкая морщинка прорезала ее лоб. Драко закатил глаза. — Серьезно? Даже если бы я хотел объяснить это лучше, я бы не смог. Ты знаешь, где он может быть?       Грейнджер упрямо и недоверчиво поджала губы, вынуждая Драко повторно закатить глаза.       — Думаешь я работаю на Пророк или еще Мерлин знает кого? Не смеши меня, если знаешь, где он может быть, то спроси у него, как бы он поступил в ситуации, будь преступником я… Ах да, — Драко тонко ухмыльнулся, — я же уже был преступником, и всеми любимый Потти тогда очень мне помог.       — Хочешь сказать, что ты помнишь и платишь долги, Малфой?       Драко промолчал. Он хотел сказать абсолютно не это и удивился, что всезнайка Грейнджер это не поняла, но разубеждать ее не стал, просто смотрел на нее в упор, думая, что годы все-таки не милосердны. Суть была не в уплате долга, а в том, что они с Поттером по каким-то необъяснимым причинам не могли пройти мимо бед друг друга. Школьные годы не раз доказали это. А долг… долг был месте на десятом.       Гермиона тем временем как-то устало выдохнула и опустила взгляд вниз, на папку с фотографией Поттера. Когда Драко сел, эта папка скрылась от его глаз под грудой наваленной макулатуры, он не видел, куда именно она смотрела, но мог поставить все свое состояние, что именно на дело Поттера. Фото там было не то же самое, что в утреннем выпуске Пророка. Штатская фотография, где он молод, где под серьезным выражением лица пляшет сдерживаемая улыбка, где не уложенные вихри темных волос торчат во все стороны, а очки чуть скашиваются набок, где нет морщин служебных лет и строгости пережитых тягот. Драко помнил его именно таким. И ему не надо было смотреть на фото Поттера, чтобы воспроизвести его лицо в своей памяти.       — Иэн Мортимер был убит Авадой Кедаврой палочкой Гарри, — сказал Гермиона голосом, несущим многочасовую вьюгу, хоронившую под собой города, он был морозен и тяжел, взгляд она не подняла. — Палочка Гарри была, судя по всему, у него.       — На ней была кровь, возможно именно из-за того, что ей пользовался раненный пятый неизвестный.       — Возможно, — кивнула Гермиона, не меняя тона, — а возможно и нет.       Драко вспомнил колдозапись, напечатанную в Пророке, — палочку. Нахмурился, заерзал и достал газету, устремляя в нее цепкий взгляд. «Не может быть».       — Удивлена, что ты заметил это только сейчас, «вечный враг», — хмуро пошутила Грейнджер. — Она действительно твоя.       — Не могу в это поверить, — губы Драко дрогнули, но не расползлись в улыбке, как хотели, — то есть я и правда могу обвинить Гарри Поттера, — он торжествующе вскинул голову, — в воровстве.       У Гермионы не дернулась ни одна лицевая мышца.       — Не будь ребенком, Малфой. И он бы вернул тебе палочку, если бы ты и правда соизволил высказать элементарную благодарность после всего, что Гарри сделал для твоей семьи.       Малфой в третий — контрольный — раз закатил глаза.       — Грейнджер, давай без нотаций, я просто пошутил.       — Я не знаю, кто этот загадочный пятый наверняка, но предполагаю, что это главный гаррин подозреваемый. Дэвис Джон Барретт. В списках Министерства он числится как дальний родственник Лестренджей не из основной ветви. Гарри в последнее время помешался на нем, он приписывал ему все преступления за несколько лет: любые нераскрытые убийства, контрабанду, помощь бывшим Пожирателям в бегстве из страны, браконьерство, пропажу бездомных, грабежи… Он подозревал, что тот хочет провести темномагический ритуал по призыву не Волдеморта, но что-то вроде его наместника, который смог бы продолжить его дело. Он просто помешался на нем, хотя парень был чист. Гарри прошелся по головам и достал орден на обыск. Ничего не нашел, вытрепал нервы всем и Баррету тем более, после он уехал за границу. В Польшу.       — Но с чего он всё это взял?       Гермиона вздохнула и коротко качнула головой, вновь смотря на фотографию своего друга.       — Я не знаю. Он мне не говорил откуда пошли эти подозрения, где он достал информацию о наместнике, как узнал о ритуале… Не из головы же! Кингсли думает, что он сошел с ума. А я… просто не знаю.       Драко почувствовал смятение. Но недостаточно сильное, чтобы что-то в нем пошатнуть. Он посмотрел на стопку макулатуры, что скрывало дело Поттера на грейнджерском столе, что содержало в себе колдографию Поттера. Стоило только устремить туда взгляд, как его лицо снова, без всяких проблем и концентраций, появилось перед его внутренним взором.       Молодой, незапятнанный годами, бедами и трудностями, с веселым блеском и дрожащими от сдерживаемой улыбки губами.       Внутри у Малфоя все внутренности были скрученными тугими путами, что с каждой прошедшей песчинкой времени, стягивались все сильнее, как коварные Дьявольские тиски.       — Ритуал… — Драко поднял глаза на Грейнджер. — Он не сказал, как узнал о ритуале, допустим, но хотя бы что это за ритуал, что нужно для его проведения, обстоятельства, фаза луны? Хоть что-то?!       Лицо Гермионы внезапно еле заметно дрогнуло какой-то странной эмоцией… похожей на сочувствие и… жалость? И Драко в самом деле тут же ощутил себя жалко, за долю секунды подбирая всю свою мимику и устанавливая нейтрально-прохладное выражение лица. Эмоция, вспыхнувшая на смуглом лице Грейнджер, пропала так же быстро, как и появилась. Она закусила губу.       — Малфой… — начала она, нервно сцепливая руки в замок перед собой. — Ты не общался с Гарри много лет, ты…       — О нет, Грейнджер, мне уже все сказал твой муж, и я не собираюсь выслушивать все это снова. Что Поттер стал якобы злобен, жесток и ест девственниц на ужин. Можешь не начинать. Я…       — Малфой, — снова сказала Гермиона, но уже жестче, — ты… Нет, ладно, окей, я просто хочу сказать, что Гарри… — Драко пристально, с прищуром уставился на нее. — Гарри всегда имел слизеринские тенденции в своем характере, но за последние годы, я бы сказала, что эти тенденции начали прогрессировать и возможно даже возобладали над гриффиндорским.       Драко выгнул бровь, дернул ногой и сказал с очевидной, но натянутой насмешкой:       — То есть ты тоже хочешь мне сказать, что Поттер в самом деле стал плохим мальчиком?       — Я верю, что Гарри… что он абсолютно точно имел веские основания, но годы меняют всех нас, Малфой. Тебе придется с этим смириться. Гарри стал скрытен.       — Он всегда был скрытен, — не моргнув, сказал Драко. Грейнджер упрямо сжала челюсть и снова окатила его начальничьим взглядом с высока.       — Он любил оставлять личное при себе и желал избегнуть чрезмерного общественного внимания, да, но в последние года он перестал кому-либо доверять, даже нам с Роном, чуешь разницу, Малфой? — она смотрела очень выразительно, и все в ней бросало ему вызов, как бы говоря: «попробуй со мной поспорить, я сотру тебя в порошок». — Он не говорил, откуда узнал о ритуале, что для него нужно и вообще обмолвился о нем скорее случайно, а когда я начала его расспрашивать, он… просто закрылся, сказал, что не имеет право распространяться об уликах, и что имеет право держать свои подозрения при себе до тех пор, пока не найдет им подтверждения, и я не могу лезть в это, даже будь у меня приказ самого Мерлина. Он говорил со мной… как с чужим человеком, как с другим служащим Аврората. Безликим служащим. Как будто перестал видеть во мне меня — его подругу детства Гермиону; я стала просто очередным «начальником», кто лезет в его жизнь и работу и мешает ее исполнять. Он больше не нуждался ни в советах, ни в поддержке, ни в помощи, ни в прикрытии даже. Я думала, что ему нужно время… Может… Кризис среднего возраста?       Она невесело хохотнула и потерла лоб, Драко, желавший поддержать ее, попытался улыбнуться, однако максимум, что смог это беспомощно дернуть левым уголком рта. Гермиона пригладила кудри и убрала торчавшие волоски за уши, пытаясь — Драко отчетливо видел это — восстановить свое эмоциональное состояние.       — Время шло, а Гарри… Гарри не собирался становиться прежним. Он стал холоден с Джинни, отталкивал Рона, не обращал внимание на Джеймса, в конце концов ни во что не ставил никого из Аврората. И уж конечно меня. На самом деле его как будто каким-то образом оскорбляло то, что я — его близкий человек — являюсь Министром Магии. Я не знаю, что делать… я даже не уверена, во что должна верить.       С мгновение Драко боролся с недоумением, а потом нахмурился.       — Нет, Грейнджер, ты не имеешь права…       Он запнулся, мотнул головой в каком-то неполном жесте отрицания или, может быть, даже извинения за грубость. Некоторое время они смотрели друг на друга с гремучей смесью эмоций, а после Драко встал и нарочито неспешно оправил складки своей мантии, стараясь больше не встречаться с ней глазами. Он сделал несколько шагов к двери, на его языке крутились неясные слова прощания и незаданные вопросы, но пока он их обдумывал, дверь распахнулась. Маленькая девушка с очень детской внешностью и большими выступающими передними зубами ворвалась в кабинет, наткнулась на Малфоя, почти выронила гору папок и оглушительно ойкнула. Драко придержал ее за локоть, окинул нечитаемым взглядом и вышел за дверь, радуясь возможности избежать неловкого прощания.       — Шерил, — услышал он взволнованный голос Гермионы, — я просила тебя не врываться ко мне в кабинет без стука!       Дверь Министра Магии Гермионы Уизли-Грейнджер хлопнула, отрезав дальнейший разговор и тихое блеенье ее подчиненной, что мельком ему кого-то напомнила. Драко погрузился в гул Аврората и поспешил на свое рабочее место с полной сумятицей в голове.