Пусть услышит вся Казань, что ты моя

      Давно я не была в качалке. Сейчас же я чувствую этот яркий запах пота и крови, слышу столь приятные голоса пацанов, которые бурно что-то обсуждали, и вижу всё то, что я хочу здесь видеть: начиная с элементов интерьера, заканчивая близким человеком.       Я лежу на коленях у Турбо, читая книгу, пока тот разговаривает с Зимой и изредка поглаживает мои волосы. Он особо не смотрит на меня, лишь когда я перевожу взгляд с книги на него, его глаза мгновенно приковываются ко мне, пока я же, немного нелепо улыбаясь, дальше продолжаю читать. Как-то в тот момент было плевать на Вахита, которому не особо нравилась эта картина, и на то, что кто-то может зайти в качалку и застать это зрелище. Колени Туркина намного удобнее любой подушки, да и тем более он сам предложил: — Малая, привстань. Я сяду, — говорил Турбо, желая присесть, поскольку я разлеглась на весь диван. — Я не хочу сидеть, — проскулила я, перелистнув страничку. — Я тебе и не предлагал, — я от удивления чуть-чуть привстала, а Турбо же сел на диван и положил мою голову себе на колени. — Удобно? — Вполне, — ехидно улыбнувшись, я продолжила читать заданную литературу. И вот остаются последние строчки столь известного «Евгения Онегина». Вздохнув и показательно захлопнув книгу, я грустно смотрю на Валеру, который мгновенно переводит свой взгляд на меня. — Ты чего? — спрашивает он, заметив мои печальные глаза. — Кончилось плохо? — Валер, а вот если бы ты был влюблён в замужнюю девушку, то чтобы ты сделал? Отпустил бы её? — Нет. Я бы сделал всё, чтобы она с мужем своим развелась. — А если это было бы тогда, когда разводиться ещё нельзя было? — Да какая разница, когда это было бы?! Если я люблю, то сделаю всё, чтобы она стала моей! — мне кажется, он разозлился. Его слова звучат очень серьёзно и осознанно. Это говорит не маленький паренёк, желающий добиться авторитета перед девочкой, которая ему нравится, а взрослый парень вполне со зрелыми взглядами на жизнь, который не боится говорить и показывать свои чувства. Хочется верить, что он говорит про меня. А может быть, и вправду про меня…? — Говоришь, словно девушка становится твоей собственностью, — недовольно вмешивается в наш разговор Зима, посмотрев в этот момент на меня. Он хочет сказать, что я собственность Турбо?.. — Если я говорю «моя», то значит она моя, — опять этот разъярённый рык. Почему он злится, когда заходит тема об отношениях? Валера очень ревнивый? Я это, конечно, замечала, но чтобы настолько… Разве кто-то может быть чьей-то собственностью? Ревность ревностью, но свобода и доверие тоже важны. — То есть ты свою вторую половинку будешь полностью контролировать, чтобы никто не приставал к ней? — достаточно осторожно спрашиваю я, дабы не разозлить его ещё больше. — Я убью всех, кто дотронется до неё, — он аккуратно зачёсывает прядь мне за ухо и по-доброму смотрит на меня. В миг все опасения улетучиваются, и я снова расплываюсь в дурацкой улыбке. — Малая, ты тут? — в качалку врывается взбудораженный Марат, найдя меня глазами, он сглотнул и нервно начал смотреть по сторонам. — Марат, что такое? — спокойно спрашиваю я, до сих пор нелепо улыбаясь Туркину. — Разъезд сейчас сюда придёт. Псих с ними, — тут же улыбка с моего лица исчезает, я же мгновенно подрываюсь, бегом собирая свои вещи. — Кто такой Псих? — непонимающе спрашивает Валера, внимательно наблюдая за мной. — Это один из старших Разъезда, — отвечает ему Зима, и тут до них обоих доходит, что происходит, а точнее, что может произойти. — Малая, хватит собираться, куртку надела и пошли! — напоминает о себе Марат, изредка поглядывая на входную дверь. — Где куртка? — в панике мечусь я, никак не найдя свою куртку. Вот почему именно сегодня?! Почему именно сейчас?! И тут вдруг я чувствую, что кто-то накинул на меня пуховик. Я почему-то уверена, что это был Турбо, но я ошибаюсь. Передо мной стоит Вахит, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Эй, — слышится тут же яростный голос Турбо. — Вообще страх потерял?! — он тут же подлетает к нам, скидывая с меня вещь Зимы. — Малая, — Зима поднимает пуховик и вновь надевает его на меня, схватив за руку. Я лишь в неком шоке хлопаю ресницами, ничего не понимая. — Пошли. — Она никуда с тобой не пойдёт! — рык, разъярённый рык, пронзающий взгляд, стиснутые зубы, сжатые кулаки. Турбо в ярости. Твою мать… — Вы встречаетесь? Она не твоя собственность, — таким же тоном отвечает на этот разгневанный рык Зималетдинов, ответив сероглазому таким же взглядом. — Она моя! — сквозь стиснутые зубы шипит Туркин, всё сильнее сжимая кулаки. — Они подходят, — словно мышь, пищит Марат, обеспокоенно смотря на нас. Ебать…       Тут же ступор испаряется, и я бегом вылетаю из качалки в одной рубашке, забыв там всё: и портфель, и куртку, и даже разгневанных двух пацанов, готовых убить друг друга.       Я бегу сквозь сугробы, наплевав на мороз и ветер. Бегу, что есть силы и куда глаза глядят.       Я видела его. Я видела Илью около качалки…       Забежав за какой-то дом, я пытаюсь перевести дух, в душе надеясь, что Псих, а точнее, мой сводный брат, меня не заметил.       Я вздрагиваю, ведь чувствую что-то на своих плечах. Открыв глаза, я вижу обеспокоенного Валеру, который накинул мне на плечи свою куртку. — Надень, а то заболеешь, — я покорно слушаюсь, выглянув за поворот. — Вот твоя куртка, а вот твой портфель, — протягивает мне вещи внезапно появившийся Вахит. Я забираю их, сдержанно улыбнувшись и отдав куртку Туркину. — Спасибо, — произношу я, заметив вновь эти взгляды. Опять. — Сколько раз мне повторять, что Малая моя?! — снова стиснув зубы, произносит Турбо, пока его глаза горят яростным огнём. — Она не принадлежит тебе, — так же озлобленно отвечает Зималетдинов, он хватает Турбо за воротник и прижимает к себе. Я лишь вздыхаю. Пацаны… Что с ними делать? — Зима, пожалуйста, не надо, — ласково говорю я, мило улыбнувшись. — Я никому не принадлежу, в том числе и тебе, поэтому прекратите этот цирк! — Ты мне нравишься! — в унисон говорят они, ещё больше разозлившись после своих же слов. Я снова вздыхаю. — Прости, но я люблю Ту…       И тут снова стали слышны чьи-то шаги. Я выглянула из-за угла. Блять. Там Илья с каким-то пацаном.       Мой взгляд мгновенно меняется, я начинаю мельтешить, не зная, куда деться. Но тут Валера хватает мою руку и бежит до следующего угла, пока я стараюсь не отставать и бежать за ним. Вахит же остаётся там. Он всё так же стоит и смотрит на грязный асфальт. Конечно, он понял, что хотела сказать Малая, он всё-таки не тупой. Но почему? Чем этот чёртов Турбо лучше, чем он? Почему Малая выбрала его? Долбанные парочки! Всегда его раздражали. Все пацаны меняются, втюрившись в какую-то бабу, почти все предают улицу из-за них. Зима уверен, что Турбо не исключение. При первой возможности предаст, лишь бы с этой дурой Малой всё было хорошо! Ну ничего. Устроит он ещё им счастливую жизнь…       Прибежав к какому-то подъезду, мы останавливаемся около него, спрятавшись за открывающейся дверью. Я пытаюсь отдышаться, Валера тоже. Вот почему именно всё вот так? Почему я должна скрываться? Просто почему? Потому что боюсь… Боюсь, что наврежу так близким мне людям… Туркин отходит от двери, выглянув и проверив есть ли кто. Он жестом зовёт меня. — Это не твой брат? — шёпотом спрашивает он, показав на какого-то парня. — Нет, — уверенно отвечаю я, заметив, что Зимы тоже нет. — А где Зима? — Да какая разница, пошли быстрее отсюда, — он вновь берёт меня за руку и тащит к проезжей части. Уже почти темнеет, звезды еле-еле мерцают, луна светится ярко, озаряя нам наш путь вместе с уличными фонарями. Ветра совсем нет, холода я тоже не чувствую, а чувствую лишь горячую ладонь Валеры в своей. Почему он молчит? Почему молча ведёт по дороге…? — Маша? — блять… Этот до блевотни противный голос. Сука… — Илья, — сквозь зубы произношу я, разворачиваясь к сводному братцу. Ничуть не изменился за эти два месяца, такой же подонок. — Это кто? — агрессивный взгляд на Турбо, который, впрочем, отвечает ему тем же. Всё-таки они чем-то даже похожи, только вот Туркин не настолько озабоченный и чокнутый. Валера только хочет открыть рот, но я понимаю, что он сейчас сморозит то, что я вряд ли смогу потом исправить. — Мой друг, — мгновенно отвечаю я, посмотрев на недовольного кудрявого. — Мы с ним вместе сценарий на восьмое марта пишем. — Ясно, — также ядовито произносит братец, обсмотрев моего «друга» с ног до головы. — Маш, отец с Таей и Фросей завтра уезжают на юбилей к… — К твоей двоюродной тётке, — перебиваю его я, устало вздохнув и вспомнив, как мне сегодня это рассказывала мать и предлагала поехать с ними. — И? — Ну… Тебе одной страшно будет… Приходи ко мне, — опять он несёт какую-то хрень! Столько раз я уже оставалась одна дома, и только сейчас он подумал, что мне страшно? Да мне больше страшно к нему идти, нежели оставаться одной дома, ведь я понимаю, что он от меня хочет! Я замечаю взгляд Турбо, который всё больше и больше наливается гневом. Взглянув на его кулаки, вижу, что они уже сжаты. Надо быстрее их разводить! — Спасибо, но я, пожалуй, дома… — Вы встречаетесь? — Блять. Снова этот вопрос… И я знаю, к чему это приводит. — Нет-нет! — улыбаясь, отвечаю я, начиная пятиться назад и схватив за руку Валеру. Сейчас мне правда страшно. Пиздец как страшно. — Я люблю только родителей, Фросю и тебя! Я полностью ваша! Я твоя! — блевать хочется от своих же слов, но знаю, что по-другому Валера живым отсюда не уйдёт. — Ладно, — произносит он, опять пронзительно взглянув на Турбо, который явно уже сам на взводе. — Мне пора. Встреча важная, — он подходит ко мне, открывая руки для объятий. Не желая этого всем сердцем, я обнимаю его, понимая, что так надо, иначе всё кончится, как тогда… К моему сожалению, мои опасения сбываются. Пока этот озабоченный меня обнимает, его руки медленно и аккуратно скользят до моих ягодиц. Показательно положив свои ладони мне на зад, он лапает меня на глазах у Туркина, который явно уже готов набить этому уроду рожу. — Всё, давай, пока! — быстро сориентировавшись, я хватаю за руку Валеру и увожу прочь от этого Психа. Как только мы скрываемся от этого гада, Турбо останавливается, всё также находясь в полной ярости. — Ты моя! Только моя! — кричит кудрявый на всю улицу. — Тише, если услышит кто-нибудь?! — возмущаюсь, но всё равно обнимаю Туркина, чувствуя его тепло. — Пусть услышит вся Казань, что ты моя! Наверное, мне больше ничего и не надо… Мне нужны лишь его сильные руки, которые прижимают меня к себе с такой заботой и теплом, что мне больше никто не нужен. Но объяснить ему всё-таки всё надо. — Прости меня, — шепчу я, прижавшись щекой об его грудь. — Мне пришлось нести какую-то чушь, я просто испугалась… — Я бы ему врезал и не допустил бы то, что он посмел вытворить! — Ты ведь не знаешь, почему он именно «Псих»? — Туркин отрицательно качает головой. — Потому что они всем Разъездом по просьбе моего братца избивали до смерти всех парней, которые ухаживали за мной. — Я не они… — Мне плевать было на них. Они сами приставали и позволяли себе больше дозволенного. Слава богу, что хоть все живы остались. Но на тебя, Валер, мне не плевать! Если этот Псих… Я не прощу себя… — по моим щекам начинают течь слезы, а голос дрожит на последних словах. Я уже не могу представить себе свою жизнь без него. Её просто нет… — Всё будет хорошо. Я понял, почему ты так поступила, но впредь больше не бойся за меня. Я смогу защитить и тебя, и себя! — он наклоняется ко мне, ласково взглянув в мои мокрые от слёз глаза. Его губы накрывают мои, а шершавая ладонь бережно поглаживает влажную щёку. Он не углубляет поцелуй, сделав его совершенно не пошлым и не страстным, а вкладывает в него все те трепетные чувства, которые так давно уже терзают его душу. Я отвечаю на поцелуй, тоже не углубляя его, а нежно сминая столь сладкие и желанные губы. Мои пальцы зарываются в его тёмных кудряшках, аккуратно перебирая пряди прекрасных волос. И вот воздух заканчивается, отстранившись, мы открываем глаза, смотря прямо друг на друга, прижавшись лбом ко лбу. — Больше не говори такие слова. Если я сказал «моя», значит, моя! — То есть… — Малыш, давай встречаться?

***

— Я тебе говорил, — доносится тихий и картавый голос. Он упёрся об стену многоэтажки, достав элитную сигарету из пачки, внимательно наблюдая за этой чёртовой романтикой двух голубков. — Значит, вот так, Маша… — кулаки сжаты, зубы стиснуты, а самое страшное, что в глазах мелькает сумасшествие. — Будем играть тогда по-твоему…