Идиоты

Им дали срок на тринадцать лет. Явно больше, чем должно было быть. *** Хотелось бы проснуться где-то в тепле или хотя бы не за этой решёткой. Нос сразу же пробил запах плесени и ссанины. Тело побаливало из-за бесцеремонного пинка, а рука дрожала, не позволяя контролировать её, продолжала сжимать грязную ткань, кровь под которой наконец остановилась и отдавала лёгкий запашок, смешиваясь с блевотой в воздухе. Ступни почти не чувствовались, успев замёрзнуть, и красовались на них тёмно-фиолетовые синяки, расползающиеся по всему телу. Картинка перед глазами начала просвечиваться, а они начали медленно подниматься, хватаясь то за подстреленное плечо, из которого тут же хлынула кровь, то за ноющую голову. Ага, они в тюрьме. Они сняли с себя верхнюю одежду, порвав её на повязку для плеча, завязав её как можно крепче, что пошевелить даже было проблематично. Напротив их камеры сидела пара таких же заключённых с лысиной на голове, подбитым глазом, впалыми щеками и шелушащимися руками. Пока они осознавали всю ситуацию, стены задрожали и пустили трещины от резкого хлопка двери. К их решётке подошёл один из полицаев с дубинкой в руках, вращая на пальце блестящую ржавчиной связку ключей. -Встали и пошли, вас хотят видеть. Скрип давно не смазанной двери резал уши и отдавался эхом, всё больше пошатывая мозги. Кожу защемили стальные кандалы, заставляя закусить губу и цокнуть от пульсирующей боли. -Чё встали, уёбки? Живее-живее! Их вытолкнули в коридор, подгоняя ударами дубинки по шеям до покраснения. Мозг ещё прибывал в "лёгком" шоке, не переваривая ситуацию, зато переваривать успевал желудок поступающую к горлу рвоту. Их вывели за пределы камер, подталкивая к здоровому Кобелю, постукивающему по полу. Он повернулся,- и, о, это папаша того блондинчика, одно лицо!-плюнул им под ноги, сжимая кастет и потирая его другой рукой. Его лицо то чернело, то краснело и приобретало фиолетовый оттенок, губы поджимались, а зубы готовы были поломать друг друга. Кобель осмотрел их с головы до ног, затем подошёл, чуть ли не вырывая, схватил обоих за волосы, и бил лица об своё колено, пол, стены, стоящие рядом столы, друг об друга, кастетом впивался в их щёки, грудь, живот, выворачивал их тела наизнанку, чтобы повесить их кожаные туши на подсушку, а после сшить из них люксовые перчатки. Они метались туда-сюда, как попрыгунчики, слышался хруст костей и хрипловатый кашель, который позже смачивался приливом крови. Рвота всё ближе и ближе поступала к горлу, вкус желча разъедал ротовую полость. На дорогущий костюм разлилась смесь желча и слизи. После небольшой паузы негодования Кобель поморщился сильнее, что кастет царапал уже его руку. Он начал сдавливать их шеи, бросать на пол, давить на их лопатки своими лапами, раз через раз задевая прострел, приподнимая и разбивая лица об плитку со скоростью 165 bpm. Они захлёбывались в крови, дышали через рот и вновь захлёбывались, когда кровь из носа и головы лилась прямо в этот рот. Вкус желча смешался с вкусом железа и вытеснял кровь обратно из дрожащих губ, обрызгивая пол. Они, пошатываясь, пытались встать, чтобы хоть как-нибудь ответить Кобелю за своё унижение, размахивали вялыми руками по его морде и толкали в плечо, за что ещё раз падали на пол, чувствуя давление каблука на своём виске. Уже не могут вздохнуть, словно прорвало трубу, и поток воды залил полностью лёгкие, а её остатки выходили с кашлем в виде слюней. Сознание снова угасает. Проснулись они в той же железной конуре с странным вздохом-хрипом с таким звуком, будто их, утопленников, откачали, только их состояние было плачевнее. Их лица превратились в одно сплошное месиво. В раны попала грязь, крошечные куски плитки и немного рвоты, застывшую кровь размывал пот. Одежда порвана, и их продувает холод этой тюрьмы до онемения конечностей. Кстати, конечности. Попытки встать не увенчались успехом. Как только Хисо опёрся о свою руку, выхаркнув сломанный зуб, та дала понять, что работать не собирается, и заныла, заколола так сильно, что нельзя было не издать протяжный стон. Его запястье распухло, неестественного вывернуто и странного лилового оттенка, вывих? А Иллу видел только одним глазом. Когда он старался открыть его, то чувствовал, что что-то склизкое и липкое, маленькое и острое, жгущие и заставляющие чесаться приближается к его глазному яблоку, при этом не давая распахнуть ресницы и смести эту неприязнь. Зато у обоих сломаны носы, и дышать приходилось через рот. В их горле пересохло, организм начал просить еды, но всем было всё равно, это тюрьма! Люди в соседних камерах лишь мельком оглядывали их, покачивая головами. Оставалось лишь вздыхать и ждать добрых дядечек с дубинками, которые принесут когда-нибудь поесть. И это свершилось! Как по звонку настало время есть! Все серо-коринчевые полуживчики жуют и жуют, как будто сейчас упадут лицом в тарелку, пуская слюни. И кто-то падает в эту бедную тарелку, пуская слюни и закатив глаза, руки спадают со стола и просто висят. Кто-то что-то сделает? Конечно, полуживчика берут под подмышки и выбрасывают из этой комнаты на человеческую помойку. Куски еды тоже попадают в их раны, вкус желча выталкивает её наружу, но есть надо, даже если их снова вырвет. Вот бы умыться... Из крана капает, саму раковину давно никто не мыл, она начала чернеть и желтеть. Покрутив кран туда-сюда полилась холодная, вероятно, вода. В их руки лилась тёмно-медная жидкость с едким запахом, но что поделать! Кровь еле-еле она смыла. Раны показали себя: концы кожи выворачивались, оголяя мясо, жёлтая жижа собиралась в уголках, и ещё немного жгло. -А нам могут выдать хотя бы пластыри? -И без этого обойдётесь. В общем, никакого уважения от этих полицаев не добиться. Времяпровождение было скудным, на первый взгляд. Казалось, что все заключённые лишь работают, царапают что-то на стенах и больше ничего. И примерно так проходили их первые дни, пока им не стало совсем скучно. Поутру включали на пару минут радио, по которому крутили погоду и старые-старые попсовые песни. Ржавчина постепенно придавала их лицам жёлтовато-болезненный оттенок. Далее работа и зачёркивание палочек на стене, еда и опять радио. На осмотрах толком ни с кем не церемонились, осматривая каждый уголок камеры и чуть ли не залезая под кожу. Иногда заваривали чифирь в маленьких кружках. От чифиря, что странно, головная боль снималась, как-то расслабляя. Но пить его было сначала невозможно. Первые пару секунд даже тонкий намёк на чай не чувствовался, но после того, как глотнёшь чифиря, послевкусие настигает мгновенно, заставляя кашлять от его крепости и даже какой-то кислинки. А после нескольких глотков он уже не такой противный, казалось, даже вкуснее обычного. Ах да, в тюрьме их приняли более менее...в общем, приняли, хоть что-то из хорошего. Многие заключённые изучали какой-то новый язык по самоучителям из небольшой библиотеки, новое ремесло, подкачивались, кто-то углублялся в религию, а один даже набивал другим тату! Словом, можно было чем занять себя помимо работы. Но что можно делать с больной рукой и глазом? Заключённые, видя их проблемы, похлопывали по плечу и одаривали кротким "Держись".  Хисо сдружился с каким-то мужичком с забитыми рукавами, который идеально говорил на испанском, выучив его за годы отсиживания срока. Ну, а переворачивать страницы самоучителя другой рукой не так уж сложно, и Хисо начал учить испанский вместе со своим "другом". Если в тюрьме было хотя бы не мигающие освещение, Иллу одним глазом как-нибудь тоже что-нибудь читал, первым он вообще не видит, так и второй не особо рад ежесекундному мерцанию, поэтому каждый вечер, сидя на койке, Хисо читал вслух для Иллуми что-нибудь или бесил новыми испанскими словечками, позже в шутку обижаясь с надутыми губами, что Иллу его игнорирует. Но больше собеседников толком у них не было, а Иллу вообще ёжился и хмурился при виде других заключённых. Оно и понятно, что здесь далеко не добрые дядечьки сидят, которые и в мыслях никого не проклинают. Одно неверное слово или жест-ты побит и носишь кликуху "опущенный". Но один тип по хмурости и молчаливости не уступал Иллу. У этого мужика на всю грудь был распят немного подтекающий Иисус Христос, он пытался избавиться от своих грехов и быть ближе к богу, вроде бы. Не то чтобы они прямо обожали говорить друг с другом, а каждый их философский разговор обмывал их святой водой и засовывал через глотку светящийся, обжигающий язык шар, что при поглощении заставлял светиться всё тело, а глаза становились прожекторами, переводя свечение на стену, что по краям разливалась пастельно-радужными цветами, но всё же снимали жар и головную боль после отработки, после которой их болячки не улучшались, а действие чифиря продолжалось недолго. Через несколько дней всё перестало снимать боль, она стала совсем невыносима, спать было почти невозможно, а грязь с глаза даже нельзя было промыть медью, стекающей по кранам. И как назло в один из таких дней приехал тот Кобель по каким-то своим делам. И как же он не мог не заглянуть к своим любимцам! Кобель разглядывал их сверху вниз, убежав далеко-далеко от хозяина, забравшись на самый высокий холм и прыгая от радости на солнце, харкал им чуть ли на лицо разъедающей кислотой, явно радуясь их повреждениям. Их снова вывели на "эшафот", где они были готовы вмазать Кобелю при возможности.сегодня их наказание было мягким, хотя как сказать... По времени оно намного было короче, да и их не избили, что удивительно. Лишь сверкнул в кожаной перчатке меж пальцев маленький аккуратный нож, как жёлтая слизь и гной растеклись по запястью, перемешиваясь с кровью с каждым более глубоким резким проникновением ножа. Лишь сверкнул в кожаной перчатке меж пальцев маленький аккуратный нож, как слепой прозрел, веки приоткрылись, дав  вновь увидеть кусочек моргающего света и серой плитки перед тем, как на глаза надели красную ленту, обливая чем-то щёку. Сердце пропустило один удар и заколотилось быстрее и медленнее, разгоняя и приостонавлия поток крови. Она била в голову, уходила к ногам и печени, плескалась на пол, застывала в венах и пульсировала, пытаясь превратить тело в решето. Тело холодело и нагревалось, голова кружилась и твёрдо стояла на плечах, и сваливалась с них от взмаха топора. Боль застывала в горле, превращалась в гортани в крик, сворачивалась обратно, согревала живот и разрезала рот, и зашивала его. Но они продолжали стоять на ногах. Для Иллуми сшили повязку на глаз и нашли всё, что могли, чем можно было обработать рану. Пару дней глаз ныл, пытался прослезиться, но ему никак не удавалось, а дальше, вроде, не подавал признаков на беспокойство по словам Иллу, что втихаря от всех снимал повязку, еле сдерживая рвоту при виде такой красоты. Для Хисо нарвали букет тканей, завязав их вместе, и обмотали запястье, которым уже точно нельзя было пошевелить, и вообще его нужно было ампутировать. Но они не жаловались, начиная ненавидеть это место окончательно. И на одном из "уроков" испанского в мини библиотеке под поющую лампочку обычная беседа Хисо и его "учителя" вдруг прекратилась. -¿No quieres huir? -Не хочешь сбежать? -¿Correr? -Бежать? -Bueno, sí, ambos moriréis aquí. -Ну да, вы оба здесь умрёте. -Jaja, ¿y qué? ¿Cavar una salida con una cuchara? -Ха-ха, и что? Вырыть выход ложкой? -¿Por qué no? Sólo necesitas ocultarlo bien.  -Почему нет? Просто нужно это хорошо скрыть. Хисо посмотрел на паука, плетущего паутину в дальнем углу библиотеки, хмыкнув, приобняв колено рукой. -Por qué no...-Почему нет... Звонок проносится и бьётся о стены тюрьмы, призывая всех падать лицом в тарелки и пускать слюни. Зрачки Хисо как никогда мчались туда-сюда, как будто он действительно сейчас пустит слюни. -Что с тобой? Свихнулся наконец? Хисока улыбнулся Иллуми, хихикая себе под нос и взмахивая целой рукой у лица. -Всё хорошо... -Не умирай только в нашей камере, твой труп мне не нужен. Целая рука от нервов начала сгибать ложку, а нога дёргаться, будто он под действием наркоты. Зубы кусала и без того потресканные губы до крови. А глядя на ложку, он видел целый мир у себя в руках, которым мог вертеть как хотел. Ложка сломалась пополам, но это его на расстроило. Хисока отошёл в сторону и развязал свою повязку. Гной сочился, отдавая неприятным запашком. Две части ложки он разложил на рану, вновь завязав её тканью. -Смотри, что у меня есть!-завопил Хисока, развязал ткань и показал сломанную ложку, кружась по камере и размахивая как флажком. -Ты совсем что ли?! Не шуми ты так,-Иллуми выхватил ложку из его рук, вертя её у глаза -Мы выроем с её помощью проход и сбежим отсюда. -Сбежим?..На это потребуется несколько месяцев минимум. Да и как нам скрыть этот проход? -Не бойся ты тааак,-протянул Хисока, обнимая Иллу и поглаживая его срезанные волосы,-у меня есть план...всё должно пройти хорошо. Сбежать...Копать месяцы, а может и год туннель наружу одной ложкой, скрывая его подручными средствами при тщательном осмотре камеры... Рисковано, но а сколько за эти тринадцать лет Кобель приедет по делам в эту тюрьму? Смогут ли они выжить после свиданий с ним?Что творилось за этой камерой? Что творилось за проволочным забором? Весь серый цвет исчез, всё покрывал нежно-голубоватый цвет с резким, но и мягким переходом на светло-персиковый с играющими тенями с фиолетово-коричневым градиентом. Свет строго отделял свои полосы, касающихся дорог и зданий, разделяя их на тёплую и светлую полосу, заключённую между тёмными, но такими же полными, насыщенными, вкусно пахнущими полосами. Заходя на лица, свет ломался зигзагами, превращая кожу в узорчатый ковёр, а когда он попадал на окна, то они плавились, медленно растекаясь, и превращались в озёра с плавающими кувшинками и утятами. Земля нагревалась так же быстро, и, вдруг когда глаза моргнули, под ногами оказался песок, отдающий это тепло телу, излечивая его, выпрямляя кости, разгоняя кровь, придавая румянца к щекам, а под носом чувствовался запах моря, и уши резали тихие волны, что всплескивались о край берега и попадали на лицо. Лишь одна мысль открывает перед глазами тот прежний мир, в котором они жили, но и заставляет дрожать, адреналин зашкаливает, отключая все мозговые процессы. Окунуться и утонуть-дело двух шагов, надо лишь побежать, однако... *** -Сегодня ты как никогда задумчивый, Иллуми,-прокашляся мужик с Иисусом на груди. -Разве? -И слепой заметит. Так над чем задумался? -Это...-Иллуми прокашлялся в ответ, махая рукой, чтобы отогнать табачный дым от себя,-секрет. Мужик хмыкнул, понимая, что больше не стоит докапываться. Краем глаза он смотрел за тем, как Иллу тупо пялит в стену, изредка моргая и поджимая губы. Вдруг здоровый глаз оторвался от стены и теперь рассматривал тату Иисуса, проходя по каждой линии. -Скажи, а почему именно тату? -Исправляю грехи. -Но ты же здесь сидишь, ты кого-то убил, ограбил и так далее...разве эти грехи могут простить? Мужик затушил сигарету о своё запястье, сунув окурок в карман. -Ага, так и есть. Я верю, что мне простят грехи, потому я хотя бы что-то делаю, чтобы исправиться, и осознаю, что был не прав. Признать своё поражение и есть стать ближе к богу, чего я хочу. Но ты же понимаешь, что это не всё, так? Признавать только себя, изменять только себя как-то эгоистично. Но вместо того, чтобы признать и изменять кого-то другого, нужно его простить, ибо если этот кто-то сам не захочет меняться, то никто его не изменит. Так я стараюсь простить всех, кто бы он ни был. Представь, тебя кто-то простил. Разве не мило? Все обычно ходят такие запуганные, шугаются, хотят выглядеть опасными, но на самом деле маленькие шиншиллы, которых как раз таки и запугали. Только после прощения человек может понять, что совершал что-то не то. Хотя нет... "Чего-то не такого" не существует. Всё же делается во благо? А бог за всеми наблюдает, таскает всех на свои руках, ожидая, когда же человек просвятится и встанет наконец на ноги сам. Тогда-то человек увидит, что ему действительно нужно. А что нужно? Равновесие и покой. Когда грехи, что только и тянут вниз, сковывают и вставляют кляп в рот, прощаются, то и этот груз спадает. И тогда, когда все люди одинаковы по своей массе, прощается весь этот мир, и настаёт идеальное равновесие, хотя суетологи назвали бы это апокалипсисом. А...Христа я набил ещё для того, чтобы в начале пути не свернуть не туда, чтобы каждое утро, да вообще каждый день видеть свою цель. Ведь когда нужно что-то изменить, нужно что-то отдать, так? Вот Иисус отдал свою жизнь, чтобы когда-нибудь люди додумались научиться прощать, чтобы всё вернулось к единому прошлому равновесию, что было давным-давно. А когда такие люди действительно появляются, то они становятся проводниками между богом и людьми, чтобы ему было легче общаться с ними. И так постепенно-постепенно всё прощается...а если нет, то хотя бы забудется. И что б ты, Иллуми, сейчас себе не надумал, делай, по крайней мере я тебя-то точно прощу,-мужик тихонько засмеялся, протирая глаза от усталости,-обретёшь покой в любом случае. Иллуми нервно взглотнул, потирая затылок. Какое-то время он смотрел себе под ноги, чуть ли не дыша. В голове лишь крутилось "делай, прощу". Хотя что мог обычный мужик сделать? Он человек и не обладает не какими сверхъестественными способностями...Может, в прошлой жизни он был прекрасный оратором? А может все сверхъестественные способности подавила наука, отрицающая их? В любом случае времени на раздумья особо нет, лучше уж проверить всё на своей шкуре. Иллуми медленно поднимается, идёт к дверному проёму и кратко кивает мужику, продолжая поджимать губы. -Тогда за твой упокой? -И за упокой Хисоки, мы с ним вместе. -Ха-Ха, хорошо, за ваш совместный упокой.