Съел бы.

Сосенка продолжает о чем-то лепетать, хотя подсознательно, вроде как, понимает, что я его совсем не слушаю. Стоит мне отвести ладонь в сторону и подумать, как сразу же, - ха-ха, вру, мне нужно немного напрячь вены, в которых течет вместо крови свежая магия, - на нее шлепается черная кожаная перчатка. Таким же образом материализуется баночка со склизкой жижей и резинка - а точнее, презик, как называет их сосенка. – Ты! - интонация отличается от прежней, поэтому обращаю внимание, прерываясь от такого важного занятия, как снятие с трепыхающегося сосенки трусов, - Ты хоть что-то услышал из того, что я тебе говорил? - обиженно спрашивает, и нижней губешкой трясет, да так убедительно трясет, что на секунду верю - правда, что-ли, заплачет? - Вообще-то, это мой первый раз... Раньше я только порно смотрел. Я не хочу, чтобы ты мне больно сделал. – Больно не будет, - обещаю, а сам мысленно хочу причинить ему ту боль, от которой ему станет хорошо, от которой он взвоет, о которой он будет молить меня ещё и ещё. Стою перед ним, развалившемся на мягкой перине, на коленях. Кожей чувствую твердость пола - кажется, мне в левую ногу воткнулась заноза, ох. Наклоняюсь вперёд, и пару прядей падают на грудь Диппера. Смущённо пытается прикрыть ладошками хотя бы соски, мило краснеет щеками, прячет от меня взгляд своих прекрасных глаз, кусает губы, пока я над ним нависаю... Не могу удержаться! Наклоняюсь ещё ниже и припадаю к его рту, чувствуя мягкость его губ. Приоткрываю рот, от удовольствия хочется причмокнуть и... Углубить поцелуй - что я и делаю. В его рту бархатная влажная кожа, гладкие зубы-жемчужинки и юркий, проворный язычок, который сначала прятался, а после вытолкнул мой и сам залез в мой рот, оглаживая уже мои щеки изнутри. М-м-м... А кровать мягкая настолько, что мы вдвоем в ней утопаем; наверное, когда я создавал эту мини-реальность, мне нужно было подумать чуть больше... Или же просто послушать сосенку и остаться в его комнате. Хотя, нет - его дряхлая кровать развалилась бы ещё на первом этапе. Пахнет, почему-то, стиральным порошком и сиренью. Немного прохладно. Когда отстраняюсь от Диппа, чтобы схватить его футболку и рывком стянуть ее, оставив юношу в одних наполовину спущенных трусах, то выглядит он, как... Как... Как самая настоящая блядь: запыхавшийся, раскрасневшийся и вспотевший, горячий-горячий и весь растрёпанный, с мутными глазёнками и взглядом, затянутым густой поволокой похоти. – Мх... - слушать его стоны, когда широко провожу мокрым языком по ореолу соска, всем телом вжимаясь в него, чувствовать тепло его кожи, ощущать, как сильно накалился воздух вокруг нас, хотя, кажется, совсем недавно было холодно - это что-то запредельное, что-то за гранью разумного... В моём стиле, ха. Как тебе, нравится, сосенка? – Ты играл с собой, м? - задаю совершенно другой вопрос, хотя оба, вроде как, в тему. Просто мне нужно быть в курсе, пытался ли он использовать те милые игрушки, что я ему подарил на такой, казалось бы, глупый праздник вроде Рождества, или мой сладкий мальчик струсил. Отчасти интересуюсь из-за того, что хочу заранее предвидеть - будет ли розовое колечко мышц судорожно сжиматься вокруг моих пальцев, или же теплый бархат поглотит их без труда... Нависаю над ним снова, просто потому, что мне нравится смотреть на его отчаянно-злое лицо, тонущее в море собственных каштановых кудрей, на то, как из-за смущения у него глаза на мокром месте - из-за лихорадочного блеска глаз радужка будто бы ярче, будто бы светится. Я смотрю на него в упор и тону. Потустороннее сияние голубых, небесных глаз топит меня в омуте своих же пороков. Он кажется Святым. Священное существо, к которому прикасаться не стоит - иначе боги разгневаются, и накличут беду. А я тот самый змей, тот самый дьявол, искушающий юных людей - опускаю бедного мальчика до свершения ужасного, до грехопадения. Краснеет ещё больше и жмурится, лишая меня чудесного зрелища, когда кончик моего пальца легонько оглаживает края сфинктера. Воу. Кажется, он не такой уж святой... Там все мокро и, похоже, достаточно растянуто. Невольно усмехаюсь, щурясь, и наклоняюсь ниже, кусая Диппера за выпирающие косточки ключиц, вынуждая его вздрогнуть всем телом от неожиданности и лёгкой боли. Благодаря моей предусмотрительности, ладонь в уже натянутой черной перчатке открывает баночку со смазкой, и два пальца окунаются в жижу, как дайверы погружаются на глубину. – Кх-х... - пунцовеет всё краше и краше, глаза будто светятся в темноте, как два светлячка из загадочного леса близ Хижины Чудес; закусывает губу и тихо стонет, и стон этот больше похож на пение скрытных фей всё из того же леса, когда я касаюсь влажными и липкими пальцами его маленькой дырочки, слегка надавливая. Кончики пальцев проникают в него совсем немного, - он разводит ноги шире, стараясь внутренней стороной бедер, этой нежной мягкой кожей коснуться меня, прижаться плотнее, да, да, ещё ближе... Прячет лицо в кудрях, - кажется, я сбился со счета, в который раз, - неужели стесняется? Кучерявый, с этими милыми веснушками, длинный и худой - он похож на мелкое лесное божество. Такими руководил и я сам когда-то давно... Когда обитал в том самом лесу, находящемся рядом с Избушкой(не слишком ли часто я начал вспоминать лес?). Смотрю на него, - изящного, красивого и... Вкусного... - и желание вылизать его всего, каждый миллиметр его тела, только растет. Я бы мог сравнить его с наивкуснейшей соломкой, посыпанной солью, но Диппер вкуснее каких-то там мучных палок. Присасываюсь к его шее, намереваясь оставить ярко-алый засос на ней, и жмусь к нему, льну к Дипперу, уподобляясь уличным котам в гон. Беспорядочно шарю по его телу, задевая твердые соски, - я бы с удовольствием поласкал и их, но Мэйсон не любитель игр с сосочками, ага, - очерчивая пальцами впадинку пупка, пересчитывая выступающие ребра... И понимаю, что никогда не смогу им насытиться. Пальцы руки в перчатке давно врываются в колечко разработанных мышц без всякого усилия, пошло хлопая смазкой, и я, не боясь, могу добавить ещё два пальца. Теперь в него почти свободно входит половина ладони – а самое главное то, что ему не приносит это боли. Он искренне старается сдерживать голос, задерживает дыхание, своими глазёнками, - голубыми-голубыми! - глядя на меня так жалостливо, насколько вообще это возможно. Стыдно ему. Когда намеренно выискиваю простату и давлю на нее, ритмично двигая пальцами, массируя и имитируя массаж, не выдерживает. Складывает бровки домиком, жмурится и, сначала еле слышно пошипев, выстанывает моё имя. «Би-и-илл...» – Хватит издеваться! - и ведь чуть ли не плачет, - Вставь его... Произносит столь вульгарную фразу с таким невинным лицом, что у меня возникают подозрения, - а как бы он выглядел, сидя на допросе перед следователем после совершенного им же убийства? «Дяденька, я не знаю, кто его убил...» Это был я. «Может, это несчастный случай?» Я запланировал убийство ещё год назад. В общем, было бы весело. Смиренно выполняю просьбу. Или всё-таки приказ? Переворачиваю одним рывком Диппа, хватая его за волосы и оттягивая их назад, - как он любит, - заставляя его поднять голову. Прикусываю ушко, другой рукой наглаживая беззащитно открытую шейку, пока мой член плавно и без боли входит в него. Ввожу до смачного шлепка, до прикосновения моих яиц с его промежностью. Ближе некуда. И в этот момент я чувствую дикий голод. Нет, не тот, когда ты хочешь жрать до состояния шарика. Я хочу его. Представляю, как вгрызаюсь в его шею, высасывая кровь из артерий; вырываю клыками из неё плоть и съедаю ее, а он подавался бы мне, провоцируя ещё больше. А бы вцепился в него, расцарапал грудь, добрался бы до сердца... Уверен, только после этого я бы насытился. На время. После пришло бы опустошение. Единственное, что у меня осталось бы от Диппера - его измазанные в крови кости и мои воспоминания о нем. О его улыбке. О его голосе. О его глазах. Я никогда не совершу этой ошибки, как бы мне ни хотелось. Клянусь. Начинаю, покачиваясь, разгоняться, наращивая амплитуду толчков. Смотрю, как его спина красиво прогнулась; как он схватился за простыни и стыдливо пытается спрятать стоящий колом член. Целую мочку его ушка, и моя рука перемещается на милый светлый пенис с правильной розовой головкой. Обхватывает полностью и самозабвенно ласкает: вверх, вниз... Вверх, вниз... Забывшись, полностью доверяет мне. Закрывает глаза. А спустя время распахивает их, оборачивается на меня и смотрит. И я знаю, что он в курсе: он понимает, что я мог бы с ним сделать. Но его доверие настолько велико, что он лишь снова закрывает глаза и едва заметно начинает подсаживать бедрами в такт толчкам... *** О, боже мой. Я правда его люблю. Никогда не думал, что смогу полюбить человека. Никогда не думал, что смогу полюбить. Иначе зачем я создал для нас отдельный мир? Только наш. Зачем тогда я оберегаю его, когда он не видит меня? Никто, кстати, не видит. Зачем я продолжаю потакать его капризам, когда с помощью колдовства могу подчинить своей воле? Потому что реально, бля, люблю. И это странно. Но так хорошо... Думаю, мне не составит сложности увеличить продолжительность его жизни до моей... Как думаете, он будет против? Я вот так не думаю. Гляжу на это милое создание, поражаясь природе Калифорнии: как она вообще смогла породить нечто настолько прекрасное на свет? Сопит на моем плече. А ладошками сжимает мою руку. Улыбаюсь и, махнув рукой в воздух, накрываю нас теплым почти что невесомым одеялом. А спустя пару минут засыпаю, прижимая к себе существо, которое после останется со мной на всю мою жизнь. Добровольно.