Я солдат?...

Жаркое летнее солнце пробивается сквозь решетку и освещает белую больничную палату с четырьмя койками. Три койки уже заняты обездвиженными телами людей, которые все еще спят под воздействием сильных транквилизаторов. Вот открывается дверь, и в нее проходит медсестра, которая громким голосом говорит: - Подъем, подъем, товарищи. Пора вставать и мерить температуру. Женщина спокойно проходит между мычащими после сна телами и каждому вставляет градусник подмышку. Для нее это ежедневная рутина, и она уже не боится их реакции, как в первые дни своей работы. Пациенты медленно приходят в себя, и с крайней койки слышится: - Воды... Медицинский работник подходит ближе и подносит к губам лежащего стакан с водой, осторожно помогая больному утолить жажду. Она знает, что его сильно мучает сушняк после галоперидола внутривенно, и голова наверняка все еще тяжелая. Когда мужчина допивает воду, та ставит стакан на тумбу и слегка задерживает ладонь на его плече. - Что, Сеня, совсем плохо? Арсений кивает ей и на миг прикрывает глаза, стараясь не дергаться лишний раз, ведь ремни неприятно тянут кожу на теле. - Угу... Олесь, а что сегодня на завтрак? Он здесь не первый и, наверное, не последний, его родственники часто сдают его сюда в приступах галлюцинаций. И эту медсестру он знает уже порядком нескольких лет. Названная Олесей тихо хмыкает и отходит к дальней кровати, дабы проверить температуру у одного из лежащих пациентов. - Каша манная, чай, хлеб с маслом и сыр. И да, к вам после завтрака новенького привезут. Мальчишку после военного госпиталя. Мужчина шокировано на женщину и качает головой, нет, ну такого не бывает, где это видано, чтобы в их стране дети служили и воевали. - Да ты брешешь, дорогая, а еще говорят, я психопат, ха-ха. - Добродушно смеется пациент, но медсестра лишь качает головой, не поддерживая его. - Нет, Сень. Это так. Вчера вечером привезли перевязанного всего, а глаза пустые совершенно. Это с того училища в лесополосе на пути к райцентру. Они часто таких привозят. Разговор дальше не клеится, и в палате зависает густая пелена тишины, разбавляемая лишь шагами женщины, что проверяет их температуру, а после отвязывает, чтобы те совершили утренние процедуры и пошли на завтрак. Пациенты медленно приходят в себя после долгого медикаментозного сна, а у кого-то и ночных кошмаров. Эта палата была самой спокойной в отделении, и ее обитатели попадали в это место не раз и не два, а потому уже привычно относились ко всему происходящему, но вот о таких пациентах, как этот мальчишка, они слышат впервые. Нет, конечно, многие жители района слышали о том военном закрытом учреждении, но вот детей оттуда очень редко кто видел. В основном они были скрыты ото всех и учились и жили уединенно в лесу. Что же там происходит, если столь молодого пацана доставляют в отделение для тяжело больных? После завтрака, когда жители палаты возвращаются назад, кровать для новичка уже подготовлена, и новые прочные ремни тоже закреплены к кровати. На тумбочке лежат все необходимые приспособления для дополнительной фиксации, и мужчины переглядываются: новый пациент что ли такой буйный, раз ремней будет мало? И их мысли вскоре подтверждаются диким мальчишеским криком из коридора: - Пустите меня!! Выпустите меня отсюда, сволочи!! Верните меня назад в пустыню! Я не хочу оставаться здесь один! Не хочу!! Пустите, блядь!! Я ветеран военных действий!! - Надрывно орал подросток, когда двое санитаров буквально втащили его в палату, и третий, что шел позади всех, накинул на голову парня полотенце, позволяя коллегам завалить того на койку. На оголенном торсе и предплечьях были видны свежие рваные раны, из которых все еще сочилась алая жидкость. Одна из ладоней мальчишки также сочилась кровью, и с нее даже были видны небольшие кусочки кожи. Искаженное яростью лицо подростка было также окроплено кровью, да и сами санитары были заметно потрепаны. На одном из них был заметен огромный рваный укус, который также мелко кровоточил. - Я вас всех захуярю, бляди! Снимите с меня мешок, сволочи не русские! - Продолжал бешено орать буйный пациент, начиная метаться по постели, дабы вырваться из крепкой хватки двух здоровых мужчин. - Черт возьми, Лёха, давай быстрее, его держать тяжело! - Гаркнул один держащих санитаров на того, что стоял рядом и оперативно затягивал ремни на худых покалеченных руках. - А ты возьми и сам попробуй! - Ответили ему в ответ, и когда обе руки были скованы кожаными ремнями, то санитары резко дернули пацана за ноги и зафиксировали перевязанные грязными бинтами ноги к кровати, чтобы тот уж точно не вырвался. - Пиздец, он бешеный.. Зовите медсестру, пусть колет ему двойную дозу фенки, а то страшно его так оставлять же. - Фыркает названный Алексеем санитар, и его коллеги жмут кнопку вызова медсестры под не стихающие юношеские крики. Молодая медсестричка прибегает через пару минут с маленьким чемоданчиком и быстрыми движениями набирает лекарство, смотря на дико орущего пациента под фиксацией. Та собирается с духом и наклоняется к парню, чтобы ввести ему лекарство, но полотенце слетает с окровавленного лица, и тот в одно мгновение вгрызается в худую ручку девушки, не собираясь даже разжимать зубы. Шприц с лекарством так и остается в венах дикаря, девушка начинает кричать от резкой боли и пытается свободной рукой убрать от себя звереныша. Санитары грязно ругаются, и пока двое снова пытаются завалить того на постель, третий с трудом разжимает ему пасть, словно псу. - Маленький сучонок совсем с ума выжил, блядь. Беги, дура, руку перевяжи, здесь полно психопатов же. - рычит Алексей и, крепко держа дурного за плечи, вдавливает того в прохудившийся матрас, даже не смотря на то, как убегает девчушка. Трое взрослых мужчин наконец-то полностью фиксируют новичка, и санитар сам вводит ему транквилизатор, сразу же отходя от того подальше. Черноволосый мальчишка все еще продолжает биться в припадке, но его сила постепенно стихает. Черные глаза перестают бешено бегать из стороны в сторону, а брань перестает срываться с потрескавшихся окровавленных губ. Мужчины устало вздыхают и покидают палату, а остальные жители палаты в шоке смотрят на лежащего ничком пацаненка. Это же сколько дури надо иметь, чтобы сопротивляться трем здоровым мужикам? Он не выглядит таким уж сильным. Да и все тело его выглядит изможденным, плюс эти множественные раны. Арсений тяжело вздыхает и потирает лицо, он не может понять, что надо сделать с ребенком, чтобы он в конце концов оказался связанным и обколотым, да у него дома свой такой же распиздяй растет, и для него смотреть на это оказывается еще более тяжелым, чем на раскуроченные тела людей, которые обитают здесь. Трогать он его не решается, да и понятно почему, он только что чуть не отгрыз руку медсестре. Ладно, пусть лучше лежит спокойно. Ближе к вечеру связанный мальчишка просыпается и осоловелым взглядом смотрит в потолок. Где он? И зачем его связали? Он почти ничего не помнит, да и голова его кружится так сильно, словно после алкоголя. Последние четкие воспоминания в его голове очень несуразные, словно и не он это был. Саша четко помнит, как шел со столовой в палату, а по щелчку пальцев он уже сидит в душевой, и его предплечья покрыты рваными ранами, что истекают кровью так, словно спелый плод кто-то сжал в кулаке. Он видит, как мягкие ткани руки разошлись под его силой, как торчат маленькие лоскутки порезанной кожи, и в тусклом свете проблескивает небольшой участок лучевой кости. Его рука не двигается, и это не удивительно, она до плеча покрыта такими глубокими ранами и обильно истекает кровью. Алая жидкость манит его, словно доза наркомана, и два дрожащих пальца оказываются погруженными в одну из более сильных ран, и это заставляет негромко вскрикнуть, откинув голову назад из-за резко появившихся белых мушек. Его пальцы еще какое-то время копаются в горячей окровавленной плоти, а после, как в замедленной съемке, они покидают рану и проводят от уха до уха, рисуя улыбку, оставаясь во рту и заставляя ощутить знакомый солоноватый металлический привкус, который был знаком Саше с самого детства. После он слышит чужой крик, и через мгновение вокруг него так много людей, и он не понимает, почему они так шумят и почему медсестра нащупывает ему вену, словно собираясь сделать инъекцию. А затем наступила тягучая, словно смола, темнота, и вот он здесь. - Ыаа… - Хрипит мальчишка и неуклюже роняет голову на подушку. Ему так хочется пить, что, наверное, за каплю воды он бы душу продал, но способов вызвать медсестру у него нет, да и что он может? Язык почему-то не слушается, да и всё тело такое тяжелое, словно камнем придавили, плюс эти ремни зачем-то... К удаче мальчишки, его слышит все еще не спящий Арсений, который поворачивает голову в сторону звука и через некоторое время подходит к нему со стаканом. - Ну что, волчонок, очнулся? Саша старается сосредоточиться на его силуэте, но это не особо-то и получается, а потому мальчишка вновь выдает утробное мычание и глупо моргает, словно совенок. - Ага, значит, очнулся. Пить, наверное, хочешь, да? Шульц снова издает согласный звук, а потом вопросительно мычит, пытаясь спросить, почему он так паршиво себя ощущает. Мужчина тихо усмехается и наливает с пластиковой бутылки воду в стакан. Ну конечно, мальчишка будет себя хреново ощущать после тех лекарств, которые ему тут за день накололи, чтобы проспал как можно дольше. Поставив сосуд, Арсений придерживает голову подростка и поит его водой, чувствуя под пальцами рану, которая еще не успела толком зарубцеваться. - Плохо тебе еще, да? Не слушается ничего? Ну ничего, волчонок, это нормально после того коктейля, что тебе сегодня наши санитары накололи. Испугал ты всех знатно своими криками и действиями. Ты хоть помнишь, что было? Названный волчонком жадно пьет воду и то и дело мычит, явно не осознавая произошедшего. В его голове лишь оглушительная пустота, впрочем, она хорошо сочетается с той пустотой, что живет внутри него самого. А потом на него обрушивается осознание всего произошедшего, как снег, упавший с крыши. Они все умерли, а он тут живой и более-менее невредимый. Все его друзья погибли там, в этих чертовых песках, а кто-то вообще в плену или у него на руках. Саша снова остался один, у него снова никого нет, ни друзей, ни семьи, совершенно никого. И как же паршиво от этого чувства. Сидевший рядом мужчина более не говорит и, напоив нового жителя палаты, уходит к себе в кровать, ожидать прихода медсестры. Сам же мальчик отворачивается в сторону от всех, и ему на мгновение становится тяжело дышать. Боже, ну зачем же он выжил? Зачем? Умер бы вместе со всеми, и не было бы ничего этого. Не было бы этих ран, и ему бы не пришлось стоять напротив их могил с ебаной медалью, которая никак не заменит парню его обретенную семью. А что так и будет, он точно знает, так со всеми, кто выжил в войне. Смотришь на могилы друзей, а в груди растет огромная дыра и вина за то, что ты не умер вместе с ними. Ему так больно, и он не знает, что делать дальше, а потому принимает единственное верное, по его мнению, решение. Шульц изо всех сил сжимает зубы на щеке, и во рту разливается горячая жидкость, которая из-за своего обилия вытекает на подушку и простыни алыми струйками, словно краска на белой бумаге. Боль из груди сосредотачивается на щеке, но подросток даже не обращает на нее внимания, тяжело хватая воздух носом, ртом и продолжая сжимать зубы. Как же больно. Больно и мерзко знать, что сражались вы вместе, знать, что твоих парней ждали дома близкие и родные, а вернулся лишь ты, брошенный миром щенок, которого-то и не ждет особо никто и ничего, кроме длинного поводка твоего училища, ведь псы должны служить до конца своей жизни, а таких, как Саша, как раз таки и растили для этого. Растили верных псов страны, которых можно бросить в самое пекло, и даже если погибнут, то и жалеть не нужно будет, каждый из них буквально живая машина для убийств, которая после окончания срока годности будет отправлена в утиль, а точнее, в могилу. Каждый из них после окажется либо в могиле, либо в инвалидном кресле, другого выхода из этой системы и нет. Вечная круговая порука. Зубы постепенно разжимаются, и искусанные губы приоткрываются, выпуская еще не проглоченную кровь наружу, чтобы та стекла по губам, щеке и осталась на постельном белье. Что ж, рано или поздно он оказался бы на этой кровати, раньше или позже — смысла нет, но он надеется, что после лечения станет лишь овощем, который не сможет соображать, а самое главное — помнить. Плевать, что сейчас на его руках кровь медицинского персонала, это неизвестные ему люди, и вины за них он не почувствует, а вот его сослуживцы... Они за столь короткое время стали ему как семья, и ощущать фантомные следы их крови на своих было до ужаса больно и стыдно. Они были прекрасными людьми, а такое чудовище, как он, выжил, хотя и не должен был. С его губ срывается очередное отчаянное мычание, но оно тонет в тишине палаты, где уже почти все спят. Саша вновь поворачивает голову, и в этот раз в сторону окна. Луна так ярко светит сейчас, что мальчишка завороженно замирает на ней, не замечая, как его сознание постепенно плывет, и он засыпает, пуская кровавые слюни на подушку. В своих снах он наконец-то спокоен, наконец-то свободен от этих мирских оков, и его ничто больше не держит. Это был лишь его первый из ста дней пребывания в закрытом лечебном учреждении на окраине города.