215 секунд

      Кончики пальцев покалывало от мороза. Молодая женщина тихо выдыхает и из её рта вырывается клубок пара. Она поднимает взгляд вверх. Сквозь огромную дыру в крыше бывшего дома культуры медленно кружась опускались хлопья снега перемешавшиеся с пеплом. На сцене, среди кусков крыши, бетона и мусора стоит каким-то чудом уцелевшее пианино. Одинокое, холодное, покрыто пылью и пеплом. Совсем как девушка, в спину которой упирается дуло автомата. На её правом плече закреплён шеврон с черепом и армейским ножом с распростертыми крыльями за ним. На шевроне надпись: «Оперативная группа 141»       Молодая женщина чувствует холодный металл на задней части своей шеи и до неё долетает голос с отчётливым русским акцентом:       - «Пианистка», играй. - Ей не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто говорит за её спиной. Владимир Макаров. Она знает что нужно делать, ведь таково «последнее желание». Хотя больше походит на плевок в лицо. Его голос пропитанный сарказмом и иронией доносится снова: - Пока ты играешь, ты жива. Помни об этом.       Тихо вздохнув она садится на стульчик, так что её форма издаёт шуршание, а под подошвами армейских ботинок заскрипела каменная крошка.       Девичьи пальцы легко касаются крышки пианино и поднимают её. Она не знает настроен ли инструмент или нет. Нет нот, а из зрителей лишь шесть человек, что держат её на мушке. Готовые в любой момент пустить пулю в голову. Пальцы легко касаются клавиш. Почти привычно. Так как должно было быть.       На правой стороне груди шеврон с надписью «Сержант Майерс». Тёмно-каштановые густые волосы заплетены в две косы, но они растрепались и потеряли свой вид. На левой щеке девушки кровоподтек, губы кровоточили от ударов. Светло-зелёные глаза с какой-то обречённой тоской смотрят на свинцовые тучи, что нависли над этим проклятым местом.       Она опускает взгляд вниз и её кончики пальцев нажимают клавиши. Музыка вторит её сердцебиению, повторяя его и усиливая этот барабанный грохот в ушах.       У них не получилось. Точнее у неё не получилось. Попалась. Плохо рассчитала. Не предвидела. Упустила. Виновата.       Её лейтенант... Его они не поймают. Не смогут. Его они никогда не поймают. Он лучший из них. Самый сильный... Только её лейтенант...       Молодая женщина тихо вздыхает. Она словно чувствует сильную руку на своём плече и тяжелое дыхание Райли за своей спиной. Успокаивающее и ровное. Он всегда с ней рядом, даже когда его нет. Всегда без слов знает как поддержать и как направить. Как успокоить и как...       Месть за Джонни и Прайса, погибших при исполнении в подземке Лондона, обернулась для оставшейся 141ой тактической чертовой раковой опухолью. Медленно сжирающей все хорошее что было в них. Превращая их общее желание мести, в чертову идею фикс. И даже попытки Газа хоть как-то вразумить этих двоих не увенчались успехом.       Пальцы пианистки легко касаются клавиш и тревожная мелодия распространяется вокруг. Кажется, если прислушаться, то можно услышать скрипку, что усиливает звук пианино. А вот сейчас вступила виолончель... Мелодия отражается от разрушенных стен распространяясь все дальше и дальше. Втягивая всех в магию, которую создавала лишь с помощью своего таланта и расстроенного пианино девушка. Магия зимней сонаты Вивальди. Магия слышать то, что скрыто. Магия видеть то, чего нет.       Словно одержимые гончие псы учуявшие добычу, Гоуст и Пианистка гнались за Макаровым по всему земному шару, не зная боли, сна и усталости.       И нашли его. Макаров всегда появляется там где больше всего смертей, будто ангел смерти, что карает неугодных ему. Но все пошло не по плану. Вместо того чтобы убить врага, захватили её. Просчёт, случайность или стечение обстоятельств? А может это то, что было предначертано свыше?       Газа, не смогли захватить, убили прямо на её глазах. Майерс ещё ощущала его горячую кровь на кончиках пальцев, что пульсацией била из раны на горле её друга. Перед глазами мелькают картинки и она словно видит со стороны, как карие глаза Гэррика тускнеют. И как она произносит по рации, хриплым надломленным голосом, что «Кайла больше нет».       Макаров почти блаженно прищуривает глаза. Он смотрит на ровную спину молодой женщины перед ним. Видит как её покрасневшие от холода пальцы легко, словно крылья бабочки, порхают по клавишам. Она и правда талант. Талант который, возможно, рождается раз в несколько десятков лет. Но вместо пианино, музыки и жизни, она выбрала оружие, смерть и кровь. Её выбор, за который теперь она будет наказана. Возможно, ей повезёт в следующей жизни и она выберет иной путь.       Музыка усиливается, ускоряется бег её пальцев по клавишам, светло-зеленые глаза закрываются. Она знает каждую клавишу. Каждый сантиметр пианино. Пусть не этого, но за точно таким же её давно покойная мать учила её играть, когда как отец пропадал на миссиях и был военным до мозга костей. Как в душе Майерс укоренилась любовь к музыке и военное дело, как ужилось то, что не должно было совпасть никогда - загадка.       Пойти по стопам отца, но любить играть. Слушать, и главное слышать каждую ноту этого прогнившего мира. Её дыхание выровнялось и стало глубоким, размеренным. А на губах появилась едва заметная улыбка. Словно прямо сейчас она не находилась в окружении своих жнецов смерти. Одинокая, потерянная, и разрушенная. Словно с неба не сыпал снег. Словно её не колотило от холода, а на зубах не скрипели порох и пыль.       Прямо сейчас, все кто наблюдал за ней, на пару мгновений увидели ярко освещенную сцену. На которой пианистка в окружении оркестра играла сонату Вивальди. Даже далёкий от музыки человек, широко распахнув глаза задержал дыхание смотря на её длинные пальцы, передвигающиеся по клавишам.       Она излучала полную сосредоточенность и собранность, как на главном концерте её жизни. Последнем концерте в её жизни.       Это видит и он, её лейтенант. Там, почти под крышей здания. Он видит её, но понимает, что помочь не может. Дело не в том что их больше, и даже не в том, что из оружия у него остался чёртов надломанный нож.       Гоуст сглатывает вязкую слюну. Пальцы впиваются в стену, и он не чувствует, как рассыпается бетон в его руках. Зрачки расширяются и лейтенант слышит как девушка подбирается к кульминации. Он впервые слышит как она так играет. Как по-настоящему играет. Не придуриваясь, не смеясь, а играет вложив свою душу в каждую ноту.       Обычно она баловалась тем, что установив на свой, и на телефон МакТавиша, приложение "пианино" играла какие-то похабные песенки, когда 141я тактическая выпивала и играла в покер в свободное время.       Даже с такого расстояния Гоуст может рассмотреть блеск её глаз, и то как они сияют. Ярко. Ярче всего, что он видел на свете. Он должен спасти её. Обязан спасти хотя бы её.       Но он не шевелится. Словно кролик перед удавом, заворожённый, покорённый. Видел ли он раньше тот свет, что шёл от неё? Видел. Всегда видел. Хотел ли прикоснуться? До безумия хотел. Но каждый раз его останавливал взгляд на собственные, казавшиеся ему окровавленными, ладони. Будто он испачкал бы её, изуродовал если бы прикоснулся. Если бы сказал то, что хотел. Если бы раскрылся перед ней. Оскверняя уже тем, что желал её.       «И что же сейчас Гоуст? Что ты сделаешь? Попытаешься сделать глупость? Попробуешь освободить её или будешь ждать когда её заберут?…»       Задавая самому себе такие вопросы, лейтенант ещё больше накручивал себя и ещё сильнее злился.       Когда её пальцы передвигались по клавишам, всего на мгновение она повернула голову туда, где был Райли. Их глаза встретились. На долю секунды он увидел, как она предостерегающе качнула головой. Словно останавливая его от глупого действия. Обычно он останавливал её, но сейчас все изменилось…       А возможно, то была игра его воображения. Но он заметил её улыбку и прищур. Лисий. Такой, с которым она рассказывала шуточки копируя акцент Николая.       Хотел прикоснуться. Хотел сильнее всего на свете. Потребность в её теле рядом с собой была сильнее чем в дыхании. Обнять, прижать, отпустить то, что закрыло их глаза, что ослепило и привело сюда. В эту секунду мужчина желал этого всей душой. Стоя на самом верхнем ярусе, практически в развалившейся ложи. Был зрителем её последнего концерта, что она давала для него.       Мелодия начала успокаиваться и на последнем аккорде, она вновь взглянула на него. Чувствуя его взгляд и ощущая его рядом с собой. Её губы изогнулись, складываясь в мягкую улыбку. Такую какой она была лишь для него. Только для него. Но он понял это лишь сейчас.       Следом раздался выстрел. Финал этого концерта.       Гоуст оцепенел, его ресницы дрогнули, но взгляд остался прикован к ней. Темно-бордовая кровь забрызгала белое пианино, а женское тело завалилось вперёд, заставив пальцы неловко соскользнуть по клавишам издав жалобный звук. Такой же с которым окончательно остановилось ледяное сердце, начавшее биться.       Он стоял не в силах уйти с места. Люди Макарова, да и сам он, потеряв интерес, скрылись, в то время как пианистка лежала на своем инструменте. Кровь медленно стекала вниз, капая на пол. Снег все так же сыпал с неба, перемешиваясь с пеплом. В воздухе все так же витал запах пороха. Но теперь светло-зеленые глаза, остекленевшие, без искры жизни замерли навсегда.       Райли, медленно приблизился к ней. Каждый шаг давался ему с трудом, будто груз на его плечах становился лишь тяжелее, а воздуха совсем не осталось. Её тёмно-каштановые волосы покрыл снег, золотистая кожа потеряла своё свечение. Тонкие губы, тепло которых он никогда не ощутит, были распахнуты, уголки губ чуть приподняты. Будто до последнего мгновения она пыталась улыбаться. Для него.       Саймон Райли замер меньше чем в метре от её сгорбленной хладной фигуры. Он не сможет её забрать. Не сможет похоронить. Не сможет оплакать так, как хотел бы. Она останется здесь. Навсегда прикованная к своему инструменту.       Мужчина протянул ладонь. Пальцы дрожали так сильно, что это было невозможно скрыть. Его рука замерла в считанных миллиметрах от её макушки. Он судорожно втянул воздух сквозь сомкнутые губы. Хотелось обнять её хотя бы сейчас. Прижать к себе. Зарыться носом в её темные волосы, услышать голос. Услышать, как она зовет его по имени. Так тихо, и так опьяняюще.       Райли резко одернул руку, как от огня и стиснул зубы до скрежета. Последний раз взглянул в её лицо. И медленно качнувшись развернулся, пошел назад, в темноту зимы. Оставляя у себя за спиной все, что удерживало его от падения в бездну. Все, что удерживало его от становления монстром…       «Саймон, ты знаешь, что одна из сложнейших партий Вивальди, длится 3 минуты 35 секунд? Всего 215 секунд могут нас поднять к самым Небесам и опустить в глубины замёрзшего Ада. Того Ада, что сошёл со страниц книги Данте Алигьери. Говорят, что когда слышишь её ты и правда ощущаешь тот самый мороз, который хотел передать Вивальди… Тот холод и безысходность, который можешь почувствовать, лишь оказавшись в мокрой одежде на морозе. Мне кажется, что такой холод будет только там. В Аду…»