Спасение утопающего

      Вот Сичэнь с обгоревшими свитками, самыми ценными из библиотеки Облачных Глубин, бежит, глотая свои слёзы. В воздухе ещё долго пахнет гарью, но потом он понимает, что это он сам пропах пожаром насквозь. Впервые он осознал, что даже желание спасти и остаться рядом с близкими может быть эгоистичным.       Вот он стоит напротив юноши, который прячет его от патрульных Вэней и предлагает ему свою помощь. А вот он учится у этого юноши стирать свои безразмерные белые рукава в холодной воде.       Вот они сидят втроём в палатке и думают над исходом войны. Мэн Яо сидит в качестве помощника рядом с Минцзюэ. Да, неспокойная пора, но в то же время и счастливая. Было тяжело всем, но именно тогда началось то, что Сичэнь будет считать самым ценным в своей жизни.       Вот они втроём проливают вино на землю. Они становятся названными братьями, несмотря на недопонимания и размолвки. Всё ведь решаемо. Они справятся. Если что, он всегда сможет их помирить. И Сичэнь так ценил их обоих.       Вот он лично учит Гуанъяо играть песнь очищения сердца на гуцине. И тот делает большие успехи. Сиченю остаётся только восхищаться тем, насколько одарённым был его саньди.       А вот ему приходит весть о том, что Минцзюэ всё же одолело искажение ци. Боль утраты прошибла его, словно стрелой, поразив сердце на вылет. Его старший брат. Его Дагэ.       Вот он сидит напротив Ванцзи и вернувшегося в мир Вэй Усяня и не может поверить своим ушам. Тот труп, что оказался разбросан по разным уголкам Поднебесной, был не просто «дражайшим другом», как его назвал Вэй Усянь, а самым дорогим другом Сичэня. Как же обидно и несправедливо.       Вот он стоит посреди храма богини Гуанинь. Его силы запечатаны, а Шоуюэ бесполезно покоится в ножнах. Он, словно рыба, добровольно угодившая в сети, наблюдает за человеком, которого так долго называл своим саньди. Он знал, что его предали и нагло обманывали так долго. Но он почему-то всё ещё хотел верить. Хотел ухватиться за то светлое, что он увидел в этом человеке, когда тот протянул ему руку помощи. Ему было очень сложно смириться. И он не хотел верить в ту грязь, которая вылилась на свет.       И вот. Последний шаг в их истории. Шоуюэ смертельно ранит и без того искалеченное тело. А Сичэнь слышит последние слова, которые ранят пуще меча, пронзающего сердце.

Но я никогда даже не думал причинить вред тебе!

      Боль.       После всех событий с этим словом было слишком много связано. Её было настолько много, что Сичэнь научился распознавать разные её оттенки. Но самым пугающим было то, что ни в одном своём проявлении она не была физической. Она преследовала его, но не наносила вреда его телу. Поэтому все посещения лекаря приводили лишь к одному единственному результату: глава великого клана заклинателей Лань, Лань Сичэнь, был абсолютно здоров. Но внутри него болело так, будто в лёгких были осколки льда, а сердце перемалывало кости. Он еле поднимался утром с кровати от давящей неподъёмной силой боли, словно небеса разгневались и решили припечатать его к земле. Он ходил весь день с болью, которая врезалась в его сердце острыми иглами. А вечером эта боль сковывала всё тело и охватывала разум. Лань Сичэнь пытался медитировать, но возникала другая проблема.       Тени.       Это было чертовски страшно. Сичэнь никогда бы не признался, что боится темноты или чего-то в этом роде, но ночью он впредь не гасил свечей. Тени преследовали его всюду, влачась за ним тёмным шлейфом. Они настигали его в отражениях, в чёрных предметах, тёмных углах и в густых лесах.       Сумерки стали самым страшным временем для Сичэня. Казалось, что тени, которые скрываются и не могут настигнуть тебя днём, подбираются с каждым мгновением всё ближе. А в тенях скрывались призраки прошлого. Окровавленные золотые одежды, красные струны или огромный чёрный силуэт без головы. И когда они подбирались слишком близко, он зажигал все свечи в цзинши. Если по какой-то причине он оставался в темноте один без возможности зажечь хоть один источник света, то его накрывала паника. В такие моменты его разум загонял его тело. Тогда казалось, сердце не выдержит и попросту остановится от такого бешеного ритма. Если он осознавал приступ до того, как его мозг полностью отключался от реальности, то медленно возвращал себя при помощи дыхательных техник.       Однако так было не всегда.       Паника приходила тогда, когда он её не ожидал. Это чувство неотвратимо захватывало разум. Это было страшно, потому что Сичэнь ничего не мог сделать. Он знал, что будет дальше. И ощущение медленной потери контроля ещё больше провоцировало панику. Рано или поздно он терял сознание и проваливался либо в сон без сновидений, это если повезёт, либо в очередной кошмар, от которого просыпался в холодном поту.       Кошмары не давали спать, а бессонница провоцировала новые видения. Так и замкнулся порочный круг Лань Сичэня.       Он пытался отвлечься от этого. Он пытался исполнять свои обязанности, отвечать на письма и прошения, вставать каждый день с кровати и выходить в мир с улыбкой на лице, даря покой и уверенность своим людям. Но с каждым днём боль словно становилась сильнее, а тени подбирались всё ближе. С каждым днём он чувствовал всё большую тяжесть. Улыбка меркла, лёгкость походки исчезла. Пока однажды он не смог подняться с кровати. Просто не было сил. В тот день он попросил выходной.       А потом пропал на неделю, не выходя из своей комнаты.       От одиночества ему с каждым днём становилось ещё тяжелее, поэтому он пришёл к выводу, что уединение сделает только хуже. Тогда же Сичэнь заметил, что его начала раздражать тишина. Признаться самому себе, что это не раздражение, а страх, он не мог. Он боялся ночных шорохов, поэтому ночью, оставив тщетные попытки уснуть, Сичэнь накладывал заклинание тишины и играл сам себе на Лебин. Однако от любого неправильно отразившегося звука или завывания ветра он прекращал храбриться перед самим собой, признавая, что он действительно трус.       Чего же боялся Лань Сичэнь?       Смерти?       После того, как мёртвая рука его Дагэ чуть не сомкнулась на его шее, он признал, что, да, он боялся смерти. Только когда Гуанъяо в самый последний момент оттолкнул его в сторону, Сичэнь понял, как сильно не хотел умирать. Но…       Это чёртово «но».       Сичэнь устал. Эти кошмары как на яву, так и во сне изводили его так, что возможности отдохнуть не было никакой. Это выматывало, это лишало надежды на покой. Он пытался отыскать спасение, но не находил его. Ни одна практика успокоения сознания не помогала. В водах холодного источника он видел отражения, будто на противоположном берегу стояла фигура без одной руки и в чёрном ушамао. В священных пещерах темнота давила столь плотно и безжалостно, что Сичэнь не решался даже войти под их свод. Однажды попросив Ванцзи сыграть ему, он после первой попытки напрочь отказался от этой идеи. Что делать, если сама песнь очищения сердца была осквернена образами из его прошлого.       И эта безнадёжная усталость иногда подводила его к страшным мыслям. Что если бы он оказался там с ними? Что если они, являясь к нему образами, ждут его? Не это ли будет правильным исходом? Однажды после этих мыслей он обнаружил себя с обнажённым Шоуюэ в руках, но тут же отбросил его, пугаясь несуществующих пятен крови на лезвии.       Чужой ли? Своей ли?       С той поры его духовное оружие было замотано в плотную белую ткань и покоилось на подставке. Тревожная мысль возникла в его голове и очень напугала его неутешительными выводами.       Что он пытался сделать со своим мечом?       Что он, чёрт возьми, хотел сделать сейчас?!       А особенно тревожным было то, что он не помнил, как это произошло. Помутнение рассудка? Неужели он настолько слаб духом? Но как он мог дойти до этого? Он был заклинателем, практикующим бессмертие. Но на кой чёрт ему бессмертие, если он буквально только что чуть не лишился всего от своих же рук?!       Казалось, что он увяз в трясине, которая затягивала его всё глубже с каждым вздохом. Сичэнь чувствовал, что задыхается, захлёбывается. И из этого чёрного болота не было выхода.       До недавнего времени...