Обрученные клятвой.

      «Снова это чувство безвыходности и бессилия, когда не видишь ни одного пути, ведущего к прежней спокойной жизни. Некая пустошённость поедает тебя изнутри, туман из эйфории, окутывающий ранее голову, развеевается, открывая жестокою реальность. Порой, такие чувства заставляют взяться за лезвие»

***

...Парень смотрит в треснутое зеркало, висящее в ванной, себя в нём рассматривает, новые ранения в драке полученные трогает да нос, на удивление не тронутый, морщит от неприятных ощущений. Губа так и кровоточит, ну и синяки не отстают, о себе тоже знать дают. Ребра внутренности режут, будто сломанные, ощущаются иначе совсем. Смотрит он, замерает резко, ещё глубже в стекло всматривается, будто ищет что-то... Да не находит.     «Не находит Андрея в нём, только Пальто наблюдает за ним из зеркала, с той, неизвестной стороны» И правда, от прежнего Васильева осталась только одна оболочка, и ту этот Пальто покалечить успел. Когда же он успел стать таким? Когда превратился в того, кого боялся и презирал? Видимо, как только С Маратом связался. Хотя в то время тоже все не так печально было, Андрей собой оставался до последнего. Так в какой момент он настолько изменился? Тогда когда к универсамовским пришиваться пошёл? Когда мать в психиатрическую лечебницу увезли? Или когда Юльку, сестру родную, забрали, Васильева одного оставив, без родственников и близких. Наверное именно тогда он и стал таким. Таким мерзким. А Пальто в отражении улыбается испуганному Андрюше, показывает свое превосходство над ним, даже не пытаясь доказать, что это он и есть. Лишь ближе к стеклу с той стороны липнет, шепчет что-то непонятное, заставляет мальчика назад отшатнуться. Впервые он видит такое не в фильмах с пометкой "ужасы", а прям так, наяву. Глаза от страха раскрываются, того и гляди из орбит повыпадают, слишком чувство это неизвестное. Не понимает он, что это лишь в голове его. Силы все собирает, обратно шаг делает, да с рывка кулаком по зеркальной поверхности проходится. От матери эти странности достались, не уберёг его "господь бог" от напасти такой. А жаль. ... Осколки стекла на пол падают вслед за юношей, которого головные боли заставили быстро присесть. На раму таращится, будто до сих пор в ней себя видет. Точнее не себя, а Пальто. От шока постепенно отходит, боль чувствовать начинает, на костяшки и так стёсанные смотрит, а там картина не лучше. Стекло их изрезало знатно, да так что кровь на пол капать стала. Страшно в миг становится, да не за раны, а за то, что тот "Пальто" внутрь пробрался вместе с осколками, и сейчас кровь его по венам Андрея течёт. Тут же ногти в кожу лица сначала входят, царапают её да не слабо, затем на шею и руки переходят, пытается Васильев жидкость красную пустить, но не помогает это, не настолько глубоко они достают. С пола как ошпаренный встакивает, за бритву хватается пальцами трясущимися и к венам выделяющимся на светлой натянутой кожице подносит, касается аккуратно, не понимая пока что серьёзности последствий. Вниз рукой проводит, эпидермис вместе с дермисом полосит, плоть как ножом по маслу режет, а эффекта никакого - боли не чувствуется. Зато влага на поверхности гладкой ощущается чётко, капли тяжёлые с локтя на пол падают, в глазах мутнеет, а тому все мало кажется, ещё раз проводит и на другую руку переходит. А та уже слаба, так легко не режет, оставляет не такие глубокие шрамы, но кровь все равно прерывисто так, порциями брызжет. Голова кружиться начинает, на стенку уператься заставляет, слабость появляется жуткая и боль возвращается. Только и успел услышать, как дверь входная хлопает, а затем уже темнота.

***

      Уж почти две недели прошло с того помутнения в голове, заставившего тело в мясо изрезать, позабыв о последствиях и тем более об ответственности, которая становилась лишь больше и серьёзнее с каждым новым будущим шрамом. Хотя о чем тут говорить, он ещё не до конца и самые простые вещи понимал, а тут какая-то "ответственность". В его годы мало кто за себя полностью отвечать может, разве что старшие из Универсамовских, но на то они и старшие. Да речь сейчас не о них вовсе. Эти двенадцать дней 'отдыха' для Андрея были ужасными. Марат с того дня ракового заявлялся только один единственный раз, и то вместе со старшим братом и остальными. К тому же ещё и вечные расспросы от каждого, кто вспомнит о существовании Васильева, заставляли в кровать больничную впечататься, с ней слиться, лишь бы перестали докапываться до него с догадками о происхождении того, что было скрыто бинтами да ватой со спиртом. А сегодня все хуже стало, ведь перевязки сняли и яркие коричневые полосы теперь никто не мог утаить, даже пациент. А те плюсом ещё и чесались смерть как сильно, заставляя верхний слой с бледной кожи снять, а сами предательски кровоточить начинали, за что на того прикрикивали медсестры, угрожая в психушку сдать. А Андрей им и верил, ведь что им стоит-то? Лишь хлопот меньше. Да и порой, сам Васильев об этом подумывал. Забывал про клеймо на всю жизнь, на то что разбираться особо не будут, просто таблетками успокоительными накачают и всё. Даже про Юлю, которую вернуть так стремился, порой не вспоминал. Думал только, что легче всем будет. Но кому "всем" сам ответить не мог. Маме? Ей сейчас не до этого немного, да и лучше от такой новости ей сто пудов не станет. Ильдар? Да он возится с ним только потому что тот сын его любимой женщины. А если и того в психиатрическую лечебницу загребут, ему лишь проблем больше привалит. Универсаму тоже это не даст ничего. И кто остаётся? Марат? А Марату то чем лучше? Лишь чувство вины преследовать будет, одиночество и тоска, как кошки на душе, скребаться начнут. Никаких плюсов. Но блондин почему-то наоборот все соображал, менял да в худшую сторону. Сидит на кровати, на бёдра да ляшки просматривает, на царапины те самые, мерзко становится. Нос воротит и за стаканом тянется, дабы от тошноты избавиться, глоток делает и замерает на пару секунд, на воду уставился       «Снова из отражения не он выглядывает, а страх его главный - Пальто» Кружка на пол летит, вдребезги разбивается, жидкость по линолеуму растекается, блестит зловеще. Снова в головушке переклинило что-то, заставило свою худшую версию разглядеть даже в безобидной водице. Осознание приходит в неё, что "Пальто" все ещё является частью Васильева, что не вытеснула прошлая ситуация того. Тот тут же, как по приказу, ногтями грязными в кожу тонкую бледную погружается, все тело расчёсывать, как тогда, начинает, да сильнее чем раньше. Уж за осколок браться думает, да не успевает.

***

Воздухом свежим подышав, обратно заходит, круги наворачивает по комнате с ходу. Уже как неделю под домашнем арестом, сбежать не получается никак. Всё таки не только отец, но и сам брат сидеть сложа руки приказал, да входы и выходы все заблокировал. Только балкон остался как путь к свободе. Вот Марат и ходит туда сюда, размышляет, как лучше слинять пока никого дома нет. Да только один вариант приходит - прыгнуть. Это безопасно довольно, всего третий этаж, по балконам спуститься можно, или на соседний перелезть да через соседей выйти. Так, собственно, он и поступил. Уже через минут 10 он стоял уже не в квартире, а на улице. На родной улице, по которой уже успел соскучиться. Жалко только тут долго пробыть у него не получилось, сразу направился куда-то, торопился очень. Шёл, спешил и размышлял об общении своём, которое дал недавно. "Говорил же, что приду на следующий день навестить, а сам пропал на неделю" - проносится в голове свежей. Нашёл ещё один повод вину на себя нагнать, это он мастер у нас. Лучше чем загоняется он только кулаками машет, но сейчас это ему не требуется. А ведь зря сейчас о своей клятве думает, ведь кое кто тоже нарушить планирует. Да только если Суворов сам придумал себе правила, которые нарушать не должен, то Васильев совершенно наоборот, забыл про них вовсе и вспоминать не хочет, самого себя обманывает, и человека близкого. Слово жк давал, что последний раз такой был. А ведь Адидас младший к словам серьёзно относится и другому кому-то уже давно лося пробил и не раз, это Андрейка такие привилегии, а тот этим будто и пользуется.       Перешагивает он теперь уже не лужи замёрзшие, а порог больницы знакомой, по пути знакомому к палате идёт.

***

Руки убитые за стеклом тянутся, пока глаза выбирают осколок по лучше. —"Эй! Ты чё творишь?!" - голос чужой вздрогнуть заставляет, голову поднять и сделать вид, что просто мусор убрать пытаешься, ведь понимаешь, что здесь им дела до тебя нет особого. Но не повезло, не медсестры это оказались. Хотя, может это и к лучшему. Андрей тут же с кровати сваливается, к силуэту любимому плетётся, чудом ни на один осколок не наступив. Подходит, за руки крепкие цепляется, говорит что-то невнятное, про Пальто рассказывает, и как это за бред сумасшедшего не принять? Особенно когда человек про себя же такое говорит. Ступор проходит постепенно, наконец Адидас младший сам того за плечи придерживает, напряжение ближнего чувствует, рассматривает его, пока возможность есть. Тот пальцем в грудь свою тычет, просит сердце достать оттуда, лишь бы закончилось всё поскорее, а Марат его к себе жмёт сильнее, успокоить пытается, руки удержать, которые так и хотят опять до кожи дотронуться. У Васильева дыхание сбитое постепенно в норму приходит, в компании знакомой давно чувствует себя спокойно, защищённо. Вот и чувство под названием "боль" возвращается, хныкать охота, от ощущения ожогов по всему телу. Только Суворов спасает, ласкает как может, по голове гладит зная, что нравится это пациенту. А тому на самом деле все нравится, всяк его избранник делает, лишь бы это он был. До кровати непутёвого доводит, укладывает и сам рядом пристаивается, снова за новыми узорами на теле наблюдает, вздыхает. И только через несколько минут молчания ходит до бошки его, что тот отрубился.

***

Тишина вокруг, одиночество. Ему не привыкать. Да только все равно ощущение странное, мешает что-то спокойствию его. Будто под кожей течёт что-то, и это не чужая кровь. Ощущение, будто вливали в него подобное. Чувствует уже, что не спишь, но глаза открывать не хочет вообще. Да только не получилось планы свои осуществить. Свет яркий загорается, заставляя мальчика зажмуриться. Открыть глаза уже приходится чисто из-за желания узнать гада, который помешал долгожданному покою. Веки поднимает невысоко, вокруг глазами водит, осматривается. Наконец до человека, стоящего в верном проёме, доходит. —"Марат?" - сразу чуть взбодрившись говорит он, стараясь максимально быстро собраться, не мямлить. Тот молча ближе подходит и на стул садится возле койки больничной, руки свои мнёт, переживает будто. Андрей его таким второй раз в жизни видит, других не помнит просто , из-за этого тоже волноваться начинает, хотя тому нежелательно. Сидит Адидас младший, слова подбирает, впервые не говорит то, что в голову первое придёт. Перед тем как рот открыть, Васильева за кисть хватает аккуратно. —"Признайся, ты на голову больной? Какого хуя ты вытворяешь? А если бы этот твой 'дядя Ильдар' тебя проведать не пришёл тогда? А если бы я сегодня из дома не сбежал? Ты, блять, понимаешь вообще?! Что бы тогда было?!" Кричит, не обращает внимания на лицо испуганное друга своего, но это все до определённого момента. Когда уже руку того сжать ещё сильнее захотелось, на моську родную посмотрел, а та кривится от прикосновений болезненных, тут уж Марат хватку совсем ослабил, еле держит руку близкого ему человека. Андрей чуть расслабляется, чувствует, что тот вреда лишнего нанести ему не хочет, хотя может. —"Кажись.. Реально больной. Раз такое сделал." - только сейчас осознает он. И только от этого хуже в два раза становится, от того что каждый момент помнит, но изменить уже ничего не может. —"Да завались ты, 'больной'. Схуяли ты вообще решил второй раз попытаться из жизни уй-" —"Я не хотел умирать. - перебивает Андрей собеседника. - Я просто.." —"Что? Что просто!?" —"Прежним стать хотел" - старается крайне кратко объяснить пострадавший. —"Андрей, каким прежним? Ты и так не менялся от слова совсем. Сильнее стал только, но видимо только физически. " Маратка пытается хоть какие-то слова подобрать, но трудно ему, ни разу не был в такой ситуации, только по телику слышал о подобных случаях. —"Изменился бы, я бы давно с тобой общение сократил. Не нужен мне другой Андрей." Тот наклоняется, на живот пациенту голову кладёт, как собака какая, когда хозяин хворь подцепит. 'Лапу' Васильева себе на макушку аккуратно переносит, чтоб тому больно особо не было. А Андрей уже готов любые боли терпеть, лишь бы Суворов так и лежал, ластился, утешал таким образом. Не хотелось ничего больше, кроме присутствия Адидаса младшего. Да пусть тот даже ругаться, кричать начнёт, да пусть хоть мажет по первое число - все равно хотеть не перестанет. Теперь уже и не ненавидешь эти порезы глубокие и шрамы на руках, даже наоборот, любить начинаешь. Кажется, что они лишний повод ласки получить дают, а за них Андрей и такое потерпеть готов, ведь сейчас как никогда в любви и нежности нуждается.Да и не в чужой, а в уже привычной, Суворовской. Не кажется больше его ситуации безвыходной, силы хоть какие-то для решения проблемы появились. А знал бы Андрей, что можно было просто к Марату обратиться за нежностями, знал бы, что силы после этого появятся - никогда бы в то зеркало и не посмотрел бы, как и в воду, и шрамы уже любимые не оставил. Жалко сам Адидас младший прочитать эти размышления не может, все ему на словах нужно объяснять, да и то не факт что поймёт. Но уверен был Андрей, Маратка чувствует все, без слов до него доходят все мысли. —"Поклянись, что за дурь эту больше не возьмёшься." —"Только если ты поклянёшься рядом быть всегда." - не смотря дрожь в голосе, Васильев был уверен в этой фразе. Уверен как никогда. —"Будто я без клятвы этой дурацкой куда то денусь." Он сразу чувствует на себе грустный взгляд, и без него пацан понимал, что обычное слово "клянусь" для Андрея сейчас очень важно, и нифига она не дурацкая. Вздыхает тяжело, голову чуть поднимает и зрительный контакт налаживает. В глазах читается то самое режущее сердце "пожалуйста". Протяжное такое, но при этом аккуратное и тихое, на которое не ряфкнуть с отказом хочется, а мирно согласиться. —"..Клянусь" - первым произносит Марат обратно в живот тому носом тыкаясь. —"Клянусь" - вслед за ним выдаёт Андрей, уже мечтая о будущем. О том, как жизнь продолжит, о рисунках на порезах уже заживших, о сборах в убежище Универсамовских, о самом Суворове младшем, который клятву дал, вместе быть всегда. И нет у него причин не верить в слава его, несмотря на то что тот «слово пацана» не дал. Да и без клятвы этой и правда дурацкой он бы ни на минуту не усомнился бы в своём Марате. Ведь для него слова Адидаса — надёжнее обручальных колец на безымянных пальцах. Ведь кольцо потерять можно, а слово – нет.