Prope sunt

«Когда ты в отчаянии, трудно остаться целым.»

@Жорж Батай.

Закат солнца, скрип качелей на детской площадке со двора, лёгкий, уже довольно прохладный ветерок, проникающий в квартиру из настежь открытого окна, смех детей, тягучий запах осени, беспорядок вокруг. В его глазах, раскрашенных гетерохромией, отражается приятный, красно-бордовый закатный свет, а под ними красуются мешки, делая лицо более бледным, те же глаза тускнее, а улыбку — болезненной. Хоть он и улыбается критично мало, а может даже вообще этого не делает, хотя раньше, стоит заметить, мог чуть ли не весь день давить лыбу, последний пунктик очень ощутим. Сколько бы он не стоял перед зеркалом, строя на лице улыбающиеся гримасы, сколько бы не пытался воссоздать ту улыбку, которая светилась на его старых фотках, которые он раз за разом рассматривал, изучал, вороша воспоминания и разрушая самого себя, ничего не получается. Он разучился улыбаться. Он потерял всё, что ему было дорого. До последней капельки. Целиком и полностью. Парень, обессиленный до такой степени, что даже пойти в туалет не может, лежит на кровати, скучающе трясёт ногой и в уже относительно тёмной комнате пялит в телефон. Длинные, белокурые волосы распались тонкими прядями по подушке. Их слишком лень заплетать в косу. Он пялит в экран уже как минут десять, и думает что ответить на новое сообщение от его друга. К ошибкам в словах он уже привык, потому что Дазай всегда пишет быстро, а автозаменой не пользуется. Бинт. [18:39] Привктик, Колька. Может, заврра погулять выйдешь? А то так и бужешь тухнуть в кввртире соврем один: (((( Это на тебя не похоже. Соглдашайся, мы в кфс зайдем, я тебе там всё оплачу)))) Помни, ято жизнь не кончается. Николай пытается думать, но мозги не шевелятся. Он пытается настроиться, но нужные мысли убегают от него, ускользая как песок сквозь пальцы. На смену им приходят совсем другие. Липкие. Отвратительные до тошноты. Он перечитывает раз за разом одну единственную строчку. «Жизнь не кончается». А что, если для него, у которого этот год вышел просто пиздец хуёвым, жизнь действительно кончилась? Что, если он действительно умер морально, а существует, кажется, теперь только физически? Просто оболочкой. Безжизненной амёбой. Что, если для него это последние месяцы жизни? Что будет, и как отреагируют его друзья, одногруппники, например, если и его тело умрёт? Они разочаруются? Будут плакать? Им будет всё равно? Николай предпочёл бы не думать об этом. Ему слишком больно от того, что кто-то из-за него будет страдать. Ему жалко всех своих близких людей, которые видят и терпят его таким. В итоге Осаму Дазай остаётся в игноре на какой-то неопределённый срок. Это может быть и пара часов игнора, и несколько дней. До месяца, как считает он, не дойдёт точно. Парень выключает телефон, откладывает его от себя подальше, и тупо смотрит в потолок. Мыслей нет, они отключились, как будто кто-то в его голове, а может, он сам, нажал на выключатель, и наступила приятная тишина как в голове, так и на улице, потому что дети с площадки уже ушли. И не скрипят больше качели. Тихо так, как никогда раньше не было. Тишина. Она для него как глоток воды на утро после длинной, бессонной ночи. Как приход домой после трёхчасовой прогулки на морозе, когда пальцы на руках замерзают сразу же, как достанешь их из карманов куртки. Тишина. Знакомьтесь. Николай. Николай Гоголь. Шебутной, громкий, но обворожительный и ласковый парень, покоряющий всех своей харизмой. Его улыбка сияла как яркое солнце, а он сам обжигал всех вокруг как та самая поверхность горок в жару летом. В его глазах можно было потеряться и часами бродить по бескрайнему лесу, изучая и ловя взглядом каждый оттенок — и это только один глаз, потому что другой у него голубой, словно глубокое море — с шуток таять, а в разговорах утопать. Николай Гоголь. Душа компании, клоун, как его прозвали, ебанутый друг, и самый нежный партнёр. Николай Гоголь. Местами вредный, как ребёнок, хитрый и раздражительный человек. Это всё он, в детстве, видимо, целованный солнцем. Худощавый, веснушчатый, бледный, кудрявый, с родинками по всеми телу. Это он, когда босыми ногами, в пять утра, шаркая по полу, идёт заваривать чёрный чай, впоследствии встречая рассвет довольным и свободным. Он, когда, моясь в душе, поёт любимые песни. Он, когда смешит людей и поднимает им настроение. Он, когда придумывает странные идеи, но все отказываются их воплощать. Он, которому скоро исполнится семнадцать. Это всё старый он. Человек, который со всеми мог найти контакт, который мог подобрать ключик даже к самому замкнутому человеку. Позитивный он, которого все любили. Наверно, и сейчас любят? Возможно. Сейчас ему уже восемнадцать и за это время многое в его жизни перевернулось с ног на голову. Он утратил почти всё, что имел. И улыбку, и многих друзей, и свои горящие глаза, и желание жить, и своё драгоценное чувство свободы. Он стал ещё худее и бледнее, он больше не радуется тем мелочам, которые делали его счастливее. Теперь, кажется, уже ничего не сможет сделать его счастливым. Ему бы, хоть, развеяться как-то, но всё, что он может — это лежать разорванной, старой игрушкой на диване, которую вот-вот выбросят. Надо выбираться уже из этого. Но он не может. Сил больше нет. Гоголь прикрывает глаза, глубоко вдыхает и медленно выдыхает, снова открывая их. Он мысленно снова извиняется перед Осаму за игнор, приподнимается на локтях и встаёт с кровати, закрывая окно, из которого уже как-то неприятно холодно дует. После идёт на кухню, еле волоча ноги, заваривает успокаивающий душу и тело чай, и садится за стол, поджимая под себя холодные ступни. Мысли снова захватывают его, погружая в круговорот хаотичных и безобразных звуков и предложений, которые невозможно контролировать. Такое состояние, когда просто смотришь в одну точку и не моргаешь, а в голове — каша. И тебе очень сложно отвести взгляд и сделать что-либо, потому что навязчивые размышления и грёзы ни о чём плавно и медленно, как мёд, налезают друг на друга, смешиваются, и затягивают тебя глубже и глубже. Он моргает несколько раз, оглядывается через плечо и рассматривает свою комнату как-будто здесь впервые: и однотонные обои серого цвета, и белый линолеум, и обычная, ничем не примечательная кровать, но с разными разноцветными подушками на ней, и тумбочка около неё, и гитара в чехле в углу комнаты, и постеры персонажей, украшающие стены —всё это бросается в глаза. И всё это такое ненастоящее, фальшивое. Как будто эту комнату сделали специально, как локацию для фильма, где он — главный герой. И вот через пару минут теперь и его руки ему же кажутся ненастоящими. Как будто с них сейчас слезет краска. Как будто его тело, его душа, всё его существо ненастоящее, фальшивое. Как будто он из пластилина. Ему так противно от собственного тела, от этих ощущений. И паника охватывает его. Всё такое нереальное. Он нереальный, его чувства. Кто он? Существует ли он на самом деле? Когда этот кошмар закончится? Николай судорожно выдыхает и утыкается ладонями в своё лицо, глубоко далее вдыхая. Возможно, ему правда стоит развеяться. Только без Дазая. В одиночестве. Он просто не может и не хочет нагружать его, своего друга, своими проблемами. Ему противно от того, что он его нагружает, потому что у него тоже проблем по горло. Он не хочет, чтобы он волновался ещё и о нём. Он не хочет, чтобы Дазай думал ещё и о решении его проблем. Гоголь устало вздыхает и встаёт из-за стола. Его взгляд падает на так и не тронутый, уже наверняка остывший, блять, чай. Он усмехается и берёт ключи от квартиры с этого же стола, подкидывает их в воздухе и ловит, после сжимая в кулак. Мысленно на время прощается со своей комнатой, обувается и. уходит. Вот так просто. В одной футболке, в пижамных штанах. Всё так просто. Он даже не заплёлся. На улице, особенно вечером, особенно осенью, довольно холодно, чтобы выходить в такой лёгкой одежде. И, конечно, он мёрзнет, дрогнет, но домой возвращаться не хочет. Ему необходимо проветрить голову. Он садится на качели на детской площадке, поднимает голову и смотрит в небо: такое далёкое сейчас. А ведь раньше небо казалось ему ближе. Он как будто раньше мог дотронуться до него, а сейчас оно настолько далеко, настолько недосягаемо для него, что никак не получится докоснуться до него пальцами… Даже если очень захотеть. Он достаёт сигарету из пачки, которую захватил с тумбочки в прихожей, когда выходил на улицу, зажимает фильтр между губ и поджигает её, сразу же затягиваясь. Дым наполняет лёгкие, обжигает внутри, а никотин наполняет его самого приятными ощущениями. То, что нужно. То, что ему сейчас необходимо. Этого чувства умиротворения ему сейчас так не хватает, на самом деле. Плевать, что он ещё больше себя закапывает, плевать, что его зависимость становится всё настойчивее. Ему это слишком необходимо. Так же сильно, как и воздух. — Угостите? — Глубокий, спокойный голос вырывает Гоголя из мыслей, и он смотрит на парня, который прямо сейчас подсаживается к нему, на другую качель. Он и не заметил, как к нему кто-то подошёл. Наверное, слишком задумался… Стоп, а сколько времени прошло? И какую сигарету он уже скурил, сидя здесь? Николай смотрит в пачку и удивленно выдыхает, потому что сигарет осталось всего три. А затем достаёт телефон из кармана, пока игнорируя незнакомца, который терпеливо ждёт, и смотрит на время, удивляясь ещё сильнее. Пол девятого вечера. Долго же он сидел и пропадал в своих мыслях. — Конечно, — отвечает он не сразу, порядко прошло секунд двадцать, прежде чем он это делает, и достаёт сигарету из пачки, подавая следом её собеседнику. — А вы чего это тут в такое время? — Да это не очень-то важно, — Он берёт сигарету своими тонкими и длинными пальцами, но не спешит доставать зажигалку, чтобы поджечь. — А вы почему здесь? Мне кажется, причина есть, и она не такая уж незначительная, как моя. — Он переводит вгляд с сигареты на Николая, ожидая, когда тот соберётся с мыслями. А Николай же засматривается на человека напротив, так же, как и он на него: разглядывает глаза цвета аметиста, такие необычные и волшебные для обычного человека, рассматривает худое, бледное лицо с острыми скулами и линией подбородка, которое обромляют тёмные волосы до плеч. Рассматривает серое пальто, наверняка очень тёплое и согревающее. Гоголь не понимает этого чувства, но он ощущает, что именно сейчас, именно этому человеку, стоит выложить на показ всю свою биографию, проблемы и все мысли, которые летают над ним уже долгое время, как стервятники над трупом. Это бред, но почему-то этот человек, весь его аккуратный внешний вид, манера речи, его гипнотизирующие глаза, его присутствие в целом, Николаю сейчас кажутся будто домом. Рот открылся, желая раскрыть личность юноши, его проблемы, как книжку перед незнакомцем, но тут же закрылся снова. Мозг всё взвешивает. В конце концов, он же не встретит этого человека больше никогда? Больше никогда не поговорит с ним и не увидит? Да и он, парень, наверняка забудет его проблемы через день-два. Так что терять нечего. В конце концов, незнакомцам открывать легче, чем друзьям. — Ну. если вы не устанете слушать, то, пожалуй, расскажу. — задумчиво ответил Гоголь, почесывая подбородок. — Начну с момента, когда девушка изменила мне с моим же другом, тогда всё и пошло под откос. Потом, через месяц, бабушку положили в больницу с инфарктом, а у мамы что-то случилось на работе, из-за чего она потеряла часть зарплаты. Дальше были мелкие происшествия, как, например, потеря кошелька или паспотра. А потом. — Он сглотнул, делая затяжку, — потом моя лучшая подруга совершила суицид, написав предсмертную записку лишь для меня одного, где на весь лист просит прощения. А через пару дней умерла бабушка, а у моего племянника, сына сестры, нашли рак. Я навещал его около пяти месяцев, а затем он умер. — Он судорожно вдыхает холодный воздух в лёгкие, заставляя себя поёжится. Новая сигарета отправляет ему очередную дозу никотина. — За это время от меня отказались почти все мои друзья, а из универа почти выгнали, аргументируя тем, что у меня много пропусков в последнее время. Я так устал, блять. — И ты планируешь покончить с собой? — Словно прочитав мысли Николая, отозвался собеседник. Всю историю он слушал спокойно, не перебивая. — Наверно, нет таких слов, чтобы как-то помочь человеку в таких случаях. Но, я точно знаю, потому что мной проверено, что за тёмной полосой в жизни следует белая, через какое-то время, конечно же. Бог посылает человеку испытания, чтобы проверить его выдержу. Иногда они бывают жестоки. — Я не верю в Бога. — Отрезает белокурый. Ему было хоть и всё ещё тошно, но всё-таки… как-то легче. Словно с его плеч сбросили такой груз, который он уже не вывозил тащить. Наверно, всё-таки выговариваться полезно. — Иногда что-то существует даже тогда, когда ты сам не веришь. — Парень слегка поднял уголки губ, еле улыбаясь, так и не притронувшись к сигарете. — Можно узнать твоё имя? Я Фёдор. — А я Николай. — Что ж, приятно было поговорить, Николай, — Названный Фёдор встаёт с качель и слегка отряхивает свои чёрные брюки, всё ещё держа сигарету в руках. Ну, может быть, потом выкурит. — Я чувствую, что судьба так или иначе сведёт нас вместе снова, а сейчас до новых встреч. — И после этих слов удаляется, оставляя Николая в странном состоянии. Вроде и подозрительный этот Фёдор, но что-то в нём явно есть. Судьба, Бог… Ладно, никто всё же не запрещает людям верить во что-то подобное, на то вера и нужна, всё-таки. Николай встаёт наконец с качель, ёжится и обнимает себя руками, шмыгая носом. Он разворачивается и идёт к своему подъезду, прячась от холода за прочными, бетонными стенами. А где-то за домами, в тёмных переулках, где никто не ходит в такое время, кроме насильников и наркоманов, одиноко лежит так и неиспользованная сигарета, и гул шагов, эхом разнесённых от стен, плавно удаляется. В темноте еле виден серый плащ, болтающиеся на тощей фигуре своего хозяина. В этот миг даже ветер затих. А Николай заходит в ванную комнату, стягивает с себя одежду и встаёт под душ, прикрывая глаза. Тёплая вода согревает замёрзшее тело, но никогда не согреет замерзшую душу. Капли выстукивают его имя. «Микола». Чётко, сквозь шум, слышны множество голосов, омерзительно тихо вышептывающих его имя. Они то кричат, то снова затихаю. Играются с Гоголем, сводят его с ума. А может, он уже сошёл? Напуганный такими мыслями, в припадке злобной паники, он выключает воду и резво покидает ванную, возвращаясь в комнату в одних боксёрах. И почти сразу засыпает, как только плюхается на кровать, уставший до невозможности. Сон всегда спасает. Он — единственный спасательный круг Николая посреди моря отчаяния. Он даёт чувство защищённости, чувство крылатости. Он даёт чувства, которых Гоголю не хватает.