О сахёнге и саджэ

Первое его воспоминание касается сахёнга, мрачно-неулыбчивого и такого невероятно высокого, что он всегда тянул свои руки вверх, цепляясь за его белые или чёрные одежды. Тогда, в его воспоминаниях, сахёнг смотрел на него, и жестокость пропадала с его лица, уступая чему-то мягкому; ни светлому, как солнце, и ни безмятежному, как небо, которые окружали его сахёнга, когда он смотрел на него, высоко задрав голову, обнимая его ногу, но что-то близкое к нежности, которую он получал так легко, ничего не делая для этого. Он думает, что улыбался сахёнгу снизу-вверх улыбкой с недостающими зубами, потому что сахёнг всегда издавал небольшой смешок — редкий от его сахёнга звук, если вы спросите его — и поднимал его на руки, словно это ничего не стоит. — Снова сбежал от саго, проказник? — спрашивает его сахёнг, осматриваясь по сторонам, и в два шага прячась за стволом сливового дерева, когда ему бы потребовалось, наверное, десять таких шагов. — Надеюсь, что ты пошёл и оставил им беспорядок, как твой сахёнг, а? Нужно быть осторожнее, а то тебя захотят выгнать, как меня, — произносит его сахёнг, и он может только смотреть на его неулыбающееся лицо (у его сахёнга всегда были проблемы с улыбками, даже через десятилетия), на его глаза, которые повторяют весеннее цветение дерева над ними. Он думает, что его сахёнг — это слива, живая и очеловеченная, и он не может представить своего сахёнга нигде, кроме этого места. Разве можно прогнать сливу с их гор? Чхон Мун думает, что это глупо.

***

Его сахёнг суровый человек, он знает это. У его сахёнга тяжёлые руки и жестокие слова — это своеобразная форма общения, и, хотя по какой-то причине с ним так не обращаются, он много раз видел, как сахёнг пинает, бьёт или оскорбляет их саджэ и самаэ; он знает, что сахёнг пытается их чему-то научить, поправляя их стойки грубыми ударами, оставляя их рыдать своими замечаниями, но, Чхон Мун просто знает это, если бы сахёнг действительно бы хотел причинить им боль, то избил бы их и ушёл, никогда не оборачиваясь; его сахёнг бы, скорее всего, даже не запомнил имена тех, кого впечатал в землю, если честно. Вот почему работа Чхон Муна, как старшего, несмотря на свой физический возраст, всех, кого избивает их тэсахёнг, позаботиться о последствиях. Он обрабатывает чужие раны, он улыбается и предлагает помощь всем, кому только может, он заботиться обо всех — и он говорит, что их тэсахёнг хотел помочь им, даже если они никогда ему не поверят. — Вы чего расселись, лодыри?! Чхон Мун только вздыхает, когда его саджэ, старше его на четыре года, вздрагивает рядом с ним, пока он пытался понять имеет ли он дело с ушибом или уже растяжением; он дорожит своим сахёнгом всем сердцем, но этот человек не создан, чтобы учить других в самом деле. — Сахёнг, — начинает он, и ему могло показаться или нет, но кто-то из его саджэ мог спрятаться за него, за спину десятилетнего мальчишки, — я думаю, что саджэ и самаэ сегодня хорошо поработали, ты так не считаешь? Вы тренируетесь уже пять часов, скоро ужин, прошу тебя, давай закончим на сегодня, — он просяще улыбается, — пожалуйста, сахёнг? Его сахёнг сурово смотрит на него секунду, прежде чем цыкнуть и развернутся в направлении кухни. — Чтоб завтра были, как обычно! — кричит Чхон Мён-сахёнг, изящно прицепляя меч в ножнах к поясу, его шаги тяжёлы, а линия плеч похожа на камень, чем дольше он смотрит. Однако, через секунду Чхон Мун оказывается в объятия своих саджэ и самаэ, которые плачут так, словно он спас их от неминуемой гибели, говоря, что обязаны ему до конца своих дней. Чхон Мун пытается найти спину сахёнга глазами, но он, как и всегда, исчез в одиночестве.

***

Его сахёнг — безжалостный человек, чей меч проливает кровь без сомнений, без сожалений, без дрожи; он пугающе эффективен, когда ему надо кого-то убить; он не зол, не рад, не горестен; безразличен к смертям от своих рук, как сила природы, которая просто есть и ты ничего не можешь против неё сделать. Его сахёнг — одинокий человек, с которым нет никого, кто бы захотел остаться; он отталкивает всех от себя, огрызаясь на каждого, кто пытается подойти слишком близко; всё стало только хуже, с тех пор, как младший старейшина поколения Хён умер (Чхон Мун плохо помнит это, ему было, наверное, четыре или пять лет; и хотя сахёнг не плакал, как многие другие рядом, он выглядел, как ночное небо в сезон дождей, а его хмурость была подобна молниям; он помнит, что сахёнг сжимал его руку так сильно, что ему стало больно, но он молчал достаточно долго, пока это не заставило его всхлипнуть — о чём Чхон Мун мгновенно пожалел, когда его руку резко отпустили, а лицо сахёнга изменилось так, как он никогда до или после не видел; это был ужас). Его сахёнг — верный человек, что это больно; это так очевидно, что солнце должно уступить ему своё место из-за яркости этого чувства; нет ничего, чего бы сахёнг не сделал для него, для их саджэ и самаэ, для каждого, кто теперь был из следующего поколения Мён; его сахёнг бы отдал руку, ногу, глаза, своё совершенствование без колебаний, ради всех них, но почему тогда только Чхон Мун может видеть это? Чхон Мун чувствует себя пугающе беспомощным, что это разрывает его; ему только четырнадцать лет, даже если он уже часть второго поколения, но он, по сути своей, никто. Он — никто, а поколение Пэк хочет изгнать его сахёнга, называя его неуправляемым, называя его диким зверем, называя его чудовищем, называя его причиной того, что Хуашань однажды падёт. Его сахёнг невозмутим, его сахёнг всё также холоден и угрюм, как если бы он был полководцем, а не даосом, и его сахёнг выглядит так, будто готов уйти, будто готов, что его выгонят, будто был готов к этому всегда, и… И Чхон Мун не знает, что он может сделать, кроме как наплевать на любые правила, на любую иерархию, и пробежать мимо всех, мимо каждого, мимо любого, кто попытается его перехватить, даже оттолкнуть в сторону Чхон Чина, чтобы вцепиться в своего сахёнга, дрожа и боясь, что больше не увидит его; он не может себе представить жизнь без него. — Чхон Мён-сахёнг, пожалуйста… — шепчет он в его одежду, в эту всегда стойкую и одинокую спину; его слёзы не останавливаются, он не может их остановить, — пожалуйста, не уходи... неважно как, но не уходи. Он не может быть взрослым, когда думает, что потеряет его. Он чувствует тепло, знакомый жар чужой и, казалось бы, безграничной ци; Чхон Мун поднимает глаза, когда сахёнг поворачивается к нему, а его рука, как всегда, касается его головы, растрёпывая из его пучка волосы; иллюзорные лепестки слив танцуют над ними, без любой техники меча, просто от желания его сахёнга, падая, как весенний лёгкий снег. Его сахёнг улыбается ему, и Чхон Мун думает, что не видел этой улыбки много лет. — Хорошо, — легко обещает его сахёнг, обнажая бездуховный меч. И лепестки слив превратились в лезвия, такие же, как на любом поле боя, а Хуашань окрасился кровью.