дикий райский сад.

      — Лука! — заключённый слышит голос Эндрю, едва перебивающий звенящие эхом оскорбления, отвратительные словесные помои, которые позволил себе исторгнуть рот поганой мрази, теперь трусливо прикрывающей лицо от прилетающих по нему ударов.       «Я лучше от голода помру, чем стану есть еду этого урода.»       Лука лучше потеряет пару килограмм гнили, чем позволит Эндрю марать руки, разделывая труп этой сволочи.       В реальность заключенного возвращает пара сильных рук, с легкостью стаскивающих его с жертвы. Остальные участники эксперимента, лица которых теперь видны Луке, лишь молча наблюдают, в ужасе оцепенев, выстроившись вокруг потерявшего сознание художника. Лишь когда Эндрю утаскивает изобретателя из столовой, остальные позволяют себе сдвинуться с места.       — Зачем ты это сделал? — голос могильщика звучит совсем непривычно. Он не наполнен нежностью, не мурлыкает безумным обожанием. Он дрожит, выдавая охвативший Кресса ужас.       — Ты слышал, что он сказал? — уверенно произносит Лука, совсем без раскаяния, необычно холодно. Эндрю дёргано кивает. — Разве это позволительно? Я лишь показал ему, что в нашем доме так не разговаривают.       — Но это не наш дом. Это дом Барона. И мы не имеем права нападать на его гостей, вне игры уж точно, Лука, — взволнованно проговаривает Эндрю, переходя совсем на шепот. Трясущиеся руки крепко сжимаются на плечах заключенного, судорожно всматривающегося в лицо Кресса, совсем не понимая его реакцию. — Зачем, Лука, зачем?       — Разве ты не этого хотел бы? — могильщик качает головой. Бальза чувствует, как поперек горла вдруг встает ком, а глаза наполняются жгучими слезами. — Я сделал это для тебя.       — Умоляю, не делай так больше, — с ужасом отвечает Эндрю.       Лука стирает скатившуюся слезу, размазывая еще не присохшую кровь по щеке. Увидев оставленный ей след, Кресс ловит ладони мужчины в свои, бегло осматривая разбитые костяшки. Бальза подмечает, как трясутся руки Эндрю.       — П-пойдем, сделаем что-то с твоими руками, — могильщик не ждет его, проходя дальше по коридору к своей комнате. Потеряв холод чужих рук на своих, Лука чувствует, как подступает новая волна слез, но сдерживается, быстрым шагом нагоняя Кресса.       — Жаль, что она вот так пропадает, — произносит Лука, посматривая в покрасневшую от крови мисочку воды. — Ты бы мог слизать её.       Привычного в таких ситуациях смешка в ответ не возникает. Бальза расстроенно хмыкает.       — Да, ты прав, не стоило бы. Крови этой твари тут скорее всего больше, чем моей, — Эндрю не отвечает, лишь вздрогнув от его слов.       Эндрю сейчас совсем не до шуток. Ему совсем не смешно. Лука сделал это просто потому, что художник вызвал в нем раздражение. Сущей мелочью, оскорблением такого ничтожества, как Эндрю. Это даже не самое худшее, что он слышал в свой адрес. И все же это заставило заключенного совсем слететь с катушек. Что он может сделать, если его разозлят сильнее? Что он может сделать, если его разозлит Эндрю?       — Все в порядке? — почувствовав теплое, немного мокрое прикосновение к своей руке, Кресс вновь выпадает из мыслей. Лука смотрит на него взволнованно, совсем виновато. Виновато, но без понимания, как нашкодивший щенок. Будто он случайно разбил вазу, будто полчаса назад он не избил невиновного человека.       Эндрю едва заметно качает головой, прежде чем смахнуть челку с глаза, мешающую рассмотреть чужие раны.       К вечеру, Кресс совсем не находит себе места в постели. Волнующие мысли превратились в тревожные, тревожные в страшные, и теперь он оказывается на тонкой грани паранойи. Лука извинился, множество раз, больше даже, чем стоило бы. И все же это не помогло Эндрю вернуть былой покой. Смотря на смуглую ладонь с кривыми, странно согнутыми пальцами, перемотанную какой-то тряпкой вместо бинтов, удобно устроившуюся на его груди, могильщик не может не задуматься, как бы он не проснулся однажды с этими руками на своей шее, выдавливающими из него последние остатки кислорода.       — Лука, — Кресс ненадолго задумывается, прежде чем заговорить. Боится подорвать их, кажется, бесконечное доверие друг к другу, как обычно наговорить всякого бреда, опозорившись. Он делает глубокий шумный вздох, прежде чем продолжить. — Ты убил бы меня?