Дыхание сердца

Все времена года цикличны, последовательны и замкнуты; им нет конца и нет начала. Прежнюю пору сменяет свежая, как день закономерно сменяет ночь. Сезоны вьют нескончаемую, из раза в раз повторяющуюся вереницу круговорота. И каждый в ней неотъемлемое, связующее звено; Однако связь между ними как очень близка, так и далека одновременно. Меж ними тянутся незыблемые границы различий, переступить которые никто из них не вправе. Но даже в природе иногда случаются порой странные и необъяснимые явления, что в корне противоречат всем нормам и устоям её обыденной жизни. Вот и некоторые времена года умудрились также отличиться от своих соседей. Но всем известно, что ничто не проходит незамеченным, и за всё так или иначе приходится платить свою цену. Однако есть ли способ избежать этого? Осень — весьма переменчивая и своенравная пора. Трудно предугадать, что она может выкинуть в следующий момент! Её нрав тяжёл и порывист, образ мягок и в то же время до невыносимости нестерпим. Вся она пылает огненными всполохами красок, а запах её, всецело охватывающий лёгкие, кажется каким-то особенным. Он полон влажности и характерной свежести. Воздух ласкает обоняние густым ароматом сухих трав, палой листвы, полевых цветов и пахучих, переспелых яблок. Более не чувствуется запаха раскалённого асфальта. И после осенних дождей остывшая пыль на нем ложится безмятежным слоем. Осень — горяча и вспыльчива; она вовсе не застенчивая особа. И каждая её прихоть — закон. Стоит ей только занять свой пост, как каждый следующий день сразу же становится одной сплошной загадкой. Когда она в хорошем расположении духа, всё вокруг неё, припорошенное какой-то сказочной таинственностью, поёт громче и чище любого клирика; сверкает ярче начищенного золота. И сама она, кажется, кипит котлом самых разнообразных чудес природы, с головы до пят пронизанная мистической прелестью животворящего духа. Она дышит душистой пряностью, невинностью первой любви и неусмиримой буйностью чувств. По одному её мановению природа преображается, сменяя свой прежний наряд. Теперь она пестрит богатством. Багряные уборы бурлят дерзостью, потрескавшиеся, но ещё по-летнему твёрдые тропы, усеянные золотой россыпью, хрустят и трещат под ногами, точно пшеничная крупа. А та искрит, то и дело вспыхивает янтарём, искрясь и рассыпаясь перед глазами снопами пламенных искр. И звучит Осень тоже по-особому. В дни смурной печали бойко и хлёстко звенит дождь; Любовно шуршит побуревшая листва, гонимая прерывистыми потоками ветра. Более не слышны сладкие песни сверчков, однако всё так же густо и звонко жужжат неподалёку сытые пчёлы и осы, лакомящиеся сахарной мякотью спелых фруктов. Под конец своего правления Осень очень сонлива и рассеяна. Свинцовые тучи рассеиваются, освобождая из своих хмурых объятий белёсое и почти уже не греющее светолобо, и жизнь вокруг замедляется, с тревожным криком стайных птиц покрываясь первой наледью. Метель убаюкивает её, укрывая снежной шубой сновидений. И Осень, усыплённая глубоким пением вьюги, беспрепятственно отдаёт место своей соседке: Зиме. Зима — Осени ясная рознь, неизменно холодная и отчуждённая. Не стоит обманываться на её счёт. Её взгляд дышит мёртвой мглою. Вся она высечена из айсберга, оттого сердце её твердо и непроломимо, от него веет страшной стужей; наслоения вековых оледенений не способны растопить даже самые сильные струи солнечного света. Её белые уста бесчувственны, лишь густая, чистая песнь метели и отчаянный рокот ближнего бурана таят в себе необъятную силу её потаённых чувств, мощь и глубина которых ведома лишь тем, кто, прошедши сквозь века и тысячелетия, постиг пучину самой смерти. Зима — властолюбивое и безжалостное время года, при этом порой до бесстыдства коварное, обманчивое... Натура её крепка как сталь, воля — непреклонна и тверда как кремень. Она пахнет чем-то совершенно непередаваемым, ведь для каждого она своя. Умертвляющий воздух продирает ноздри, кипятком обжигает гортань и бронхи. Для кого-то Зима — вкус корицы на языке, запах новых напечатанных газет и цитрусовых гор, продавливающих скрипящие прилавки уличных продавцов. Для других — еле уловимым, но неотлучным ароматом высушенного на морозе белья, благоухающего даже после того, как хорошенько его проутюжить. Душистые запахи древесной смолы и хвои, подёрнутые утренним морозцем, особенно изысканы! Они пьянят и кружат голову, подобно разбавленному вину. И какая-то услада греет разомлевшее сердце, что невозможно не прочувствовать, не осознать все прелести её необычайной красоты. Однако, если позволить себе потерять с ней бдительность, в какой-то момент она может сыграть с вами злую шутку. Кажется, совсем недавно покрытые ржавчиной листья со скрежетом уносились в даль за ветром увядающей осени, что протяжно тянул по серым, нелюдным улочкам свои высокие ноты, со свистом проносясь меж корявых ветвей одноликих столбов; плешивые фигуры деревьев уныло качались в серо-жёлтом тумане закоптелых соседей-труб, шедшего от них грязными дымными хвостами; осенняя капель чеканно отбивала звонкие ритмы, точа мозаичную брусчатку. А где-то далеко в необъятных полях золотых колосьев загадочно шепталась юная рожь; в остатках тёплой роскоши, под нежными лучами бабьего лета сонливо томились кузнечики, и одинокий трактор, пыхтя горячим паром, росистыми утрами неторопливо подымал зябь. Солнце, заволоченное удивительной белизной, более не грело с прежней силой, и увядших растений уже коснулся смертный тлен. Зыбкие слезинки ушедших дней рассвета мерцали в темени седых мгновений печалью покоробленного времени. Знобкий и порывистый ветер рвёт и мечет бешеным псом уже третий день подряд. Взметает и гонит белый порох невидимой метлой, щедро плюясь им в лица прохожих. Тяжёлые сосульки копьями свисают с крыш, с минуты на минуту грозясь опуститься на голову незадачливому путнику. Жирные слои снега, ровные и гладкие, как мрамор, устилают парки и скверы чистой выглаженной простынёй; в лесах снег сугробами облокачивается о спящие стволы густых рощ, умело прячет ямы и сглаживает ухабы. И кажется, бывшие тропы уже и не тропы вовсе, а полная россыпь драгоценных алмазов, из раза в раз так хрустко скрипящих под ногами! Внезапные дуновения сметают с раскидистых лапников насыпь снежинок; Гордо и статно сидят на припорошенных жердях красногрудые клесты, кормящиеся еловыми семенами. И в отдалении нахохлившейся тучей теснится на густых ветвях ели одинокий снегирь, что, изредка перелетая с ветки на ветку, неповоротливо тревожит крупные смолистые шишки. А небосвод, как ни посмотри, неизменно смурен и угрюм. Трескучий мороз, дыша за окном ледяной стужей, рисует на стёклах замысловатые узоры, какие-то таинственные арабески и изящные лики эльфийских духов, вытачивая каждый завиток рукой искусного творца. Пальцы его, без сомнений, по-музыкальному виртуозны, тонки и чудотворны; незримые для людского глаза, они блестят чистой белизной, сверкая мельчайшими искрами лунного света. Осень с лёгким промедлением касается толстого окна с противоположной стороны, робко ловя губами тончайшие витки прекрасных творений. И душа её, обожжённая чаемой прохладой, вся трепещет, колыхается, журчит и искрится тысячами огненных брызг. Сердце, так страстно и отчаянно алчущее большего, изливает потоки горькой жажды. Но смертный холод болезненно пронизывает тело, вынуждая её в скором времени скрыться в глубине тёплой обитали. Тоска теснится в сердце горемычной подругой и необузданным пламенем разгорается внутри. Мягкий свет большого мраморного камина, отблески которого волнительно дрожат на блестящей поверхности паркета, отнюдь не греет. Треск разгорающегося пламени заполняет гулкую тишину, но не в силах вытеснить вибрирующих волн заунывного воя ветра. Тот, сдаётся, стонет в самой грудине, отчаянно выжигает лёгкие, утюгом плавя трещащие от неизбывной боли сосуды. Он слепо всматривается в буйные языки краснючего огня, безнадёжно пытаясь отвлечься, а думы всё об одном... Овладевают им, тисками сжимают кусок освежеванной мышцы, кровавыми отрепьями свисающей где-то под тяжёлыми пластами брюшины. Озноб кусает плечи, импульсами пробираясь до самых костей. Внезапно спину обдаёт плетью ледяного порыва. И в следующее мгновение тело вопреки всякой воле вспыхивает ужасным, неугасимым пожаром. Поступь Зимы беззвучна, но отчего же тогда каждый её шаг ритмом чеканится внутри его захлёбывающегося сердца? Не в силах противостоять неодолимому желанию, потревоженный юноша оборачивается назад. Глаза его как два айсберга, подёрнутые горячим бликом — искрящиеся, необыкновенно синие и глубокие, словно морской водоворот. Белокурые, необычайно лёгкие и мягкие вихри вьются лучами полуденного солнца. Лицо дышит младостью юных сотен тысяч лет; свежее, кипящее мальчишеской буйностью и озорством, молодое, золотое лицо... — Уходи, тебе не стоит здесь находиться, — его голос слышится с хрипотцой; он волнистый и колеблющийся, точно как кораблик на ветру. Гость ничего не отвечает. Приглаживая зыбкую мантию, мягко опускается на колени, мертвенно бледными губами выдыхая почти неслышно: — Наруто. До боли родной голос сквозит долгим, душераздирающим томлением, которое, к величайшему сожалению, одинаково знакомо им обоим. — Саске, — с тенью дрожи. Голос сам не свой. Названый приближается непозволительно близко, однако всё равно держит между ними дистанцию, позволяя испить прекрасных росчерков любимого лица. Черты Зимы вовсе не страшны, в них нет ничего ужасного: они дышат удивительной чистотой, волевой любовью и свежестью. Осень ловит губами пар её холодного дыхания, телом невольно поддаваясь навстречу. В полумраке жилища всё гремит и ходит ходуном. Воздушные массы сталкиваются бурными потоками, как резко и ломко зубы ударяются о зубы, а влажные языки жадными змеями сплетаются единым узлом; нежат и ласкают сладкие уста, отчаянно пытаясь насытиться столь недосягаемыми, но необходимыми сейчас ароматами и вкусами друг друга. Однако чем больше они получают, тем сильнее и тяжелее им хочется ещё. Невыносимо, жадно, яростно. На губах — горький вкус слёз. В глазах — неизбывная патока страсти и преданной любви. Касания Зимы обжигают, словно капли расплавленного металла. Бархатные перчатки на её руках отнюдь не спасают. На медовой коже вишнёвые пятна ожогов. Парень — белый, как первый снег — чуток, как хищник. Трепетно зализывает их и оглаживает льстивые изгибы натужных мышц, вдыхая пряный аромат осенних трав. А Осень отдаётся вся, без остатка, нежно держа в руках горячее, как жар доменной печи, сердце самой стужи. Оно вовсе не холодное, напротив, необычайно кипучее, буйное и ревностно пылающее несказанным любовным пылом; долго и неумолимо горящее алым пламенем любви, искренней, всепоглощающей, бережно хранимой тысячами долгих лет под настами старых оледенений. Лишь жар самого сердца, вновь вкусившего то земное, невозможно чарующее чувство человеческих соблазнов, способен разрушить их, избавив его от собственноручно надетых оков. Зима страстна и беззастенчива в своих решениях. Вся её сущность свирепа и своенравна; тело, подобно дикому зверю, пережившему голод и страшные муки, жаждет охватить этого прекрасного юношу всего, бурного, порывистого, неизменно любимого, в свои ненасытные объятия. Зима настырна и голодна. Кажется, она совсем разучилась целоваться... С оголтелой жадностью выцеловывая прелестные крупинки карамельных брызг, сухими, обескровленными губами не целует — пожирает, слепо ища забвения в этих сладких, до невозможности дурманящих кремовых устах своей самой запретной, самой потаённой, самой главной слабости. Осень подобна летнему закату, щедро и нежно заливающему обозримый горизонт янтарным, густым и горячим, как чистый мёд, светом. Раскалённый язык лавой очерчивает проступающие рёбра вздымающейся в сладостных вздохах груди, хватая шумное дыхание сладостных вкусов. Опутанные паутиной необузданных чувств, они, дивные в своей наготе, сплетаются, как пара змей; бесследно сгорают в жгучем пламени страсти, в дурмане любовного дыма хватая губами капли мокрой испарины с чистых, по-мальчишески свежих лиц друг друга. Каждый ответный стон — струнный, пронизанный трепетным вожделением и блаженством — ревностно вырванный из неусмиримых ртов, безусловно, бесподобен и необходим для них как кислород. Светлое чело Зимы, омрачённое заломленными соболиными бровями, неотразимо, одухотворяюще. От одного взгляда морозных, мглистых глаз серебряного юноши, всё в груди Осени резко замирает, тяжелеет и разрывается от ударов ошалелого сердца. В голове стучит загнанным пульсом. Медовые бедра, сжимая упругие чресла любовника, дрожат и подснежником белеют в душном полумраке удушающего жилища. Последний томный стон камнем падает на дно тяжёлого глубинного помрачения. Прожорливой и ненасытной девой шёлковая простынь впитывает запахи порочной страсти, стремительно уносимые ветром. Углями былого пожара тлеют столь ценимые мгновения увядающих касаний и сплетений, тех упоённых, незаменимых сплетений двух нагих тел времен года. Соль травящей любви бурлит на ещё не остывших углях, разъедая их кислотой мучений, выжженных клеймом на истёртых ладонях своенравных времён года. Метель врывается в обитель без какого-либо предупреждения, отчаянно ревёт нечеловеческим рокотом, целиком заметая следы свежего пепелища. — Дождись меня, и мы снова встретимся... — родной голос шумом морских волн звучит на задворках растворённого сознания, с последними дуновениями непреклонного времени развеиваясь по чисто-белым полям некогда шепчущихся морей золотистой ржи.