Полюбить заново

      Могло показаться, что Ангелина давно разучилась чувствовать, но стоило обратить внимания на взгляды и жесты, коими сопровождалось каждое взаимодействие с Линой, и становилось совершенно понятно, что это всего лишь видимость равнодушия. Сердце Изосимовой воспаряло при каждой встрече, падало при прощании и абсолютно точно хотело петь, когда Джебисашвили целовала её.       Ангелина никого и никогда, кажется, не любила так, как эту сумасшедшую. В её мыслях, в её голове, в её сердце было место лишь для одного человека. Этим человеком была её девонька, её такая красивая, такая сумасшедшая Лина…       Изосимова никогда не думала, что в пятьдесят с лишним лет она снова будет краснеть от чьих-то предложений, словно подросток. А предлагать Джебисашвили, как оказалось, умела такое, от чего брови Ангелины ползли высоко вверх, глаза начинали сверкать, словно после шампанского, а лицо покрывалось алым румянцем, как на морозе.       Лина в словах и действиях себе совершенно не отказывала, ей ничего не стоило в людном месте прошептать Изосимовой на ушко какую-нибудь симпатичную пошлость, всего одно предложение о том, как сильно она скучала по женщине, и что она хотела бы с ней сделать, как только они окажутся вдвоём…       В самом деле, Лина была абсолютно ненасытной, ей никогда не хватало Ангелины, всегда хотелось больше: больше времени наедине, больше внимания уделять страсти и познанию друг друга, быть более открытыми.       Ангелина всего этого смущалась ужасно. Бывший муж в постели был абсолютно сух и прям. О том, чтобы что-то обсудить или изменить в их привычном укладе жизни, не могло быть и речи, во главе угла всегда стояло лишь его удовольствие. А после его смерти и этого не стало — Ангелина посвятила молодость сыну и маме, они были самым важным пунктом в её жизни. Поэтому сейчас, когда рядом с ней, уже отвыкшей от всего земного, почти пожилой женщиной, появилась молодая и полная сил Джебисашвили, Изосимова совсем растерялась.       Лине искренне хотелось дать Ангелине понять, что она любима, важна и нужна. Девушка, казалось, делала для этого абсолютно всё возможное и невозможное: её бабонька ежедневно получала горячие признания в любви и невероятно волнующие фото с откровенными подписями, несколько раз в месяц курьеры приносили ей охапки самых разных и самых экзотических цветов. Джебисашвили со всей присущей грузинским людям горячностью осыпала любимую тем, что по её мнению выглядело как выражение любви.       Ангелина отвечала с жаром и трепетом, впитывая эти чувства, словно пищу божественную, манну небесную и живую воду. Со временем спина, когда-то ссутулившаяся под тяжестью ноши матери-одиночки, вытаскивающей семью на своих плечах, начала распрямляться, в глазах появился живой огонь, а настроение с каждым днём становилось лучше и, пресвятые силы, легче. Изосимова опомниться не успела, как начала снова жить… Жить так, как не жила с момента самой юности.       Изосимова, разрази её гром, снова, как в юности, начала писать стихи да сказки, давно забытые истории о чудесах вернулись в её жизнь, а строки теперь ложились всё складнее и легче. Она впервые, кажется, не боялась делиться тем, что чувствует, что создаёт…       Могло показаться, что Ангелина давно разучилась чувствовать, но, когда рядом появлялась её девонька, всё вокруг преображалось. Изосимова отпускала себя, позволяла себе жить и чувствовать. Изосимова позволяла себе полюбить Лину, полюбить жизнь, полюбить, чёрт возьми, саму себя… Полюбить заново…

Любить сильнее, вопреки всему, Сливая с самоненавистью дикой. Я за тобой шагнула бы во тьму, Я за тебя несла бы все вериги. Я за тобой пошла бы сквозь туман, В обитель дьявола или куда похлеще. Тебе талант особый, важный дан — Ты делаешь людей из всякой вещи. Любовь к тебе, порой, лишает сна, Но каждый сам решает, как ложиться… Тобой бывает голова пьяна… Ты видишь свет в обыкновенных лицах. Любовь сильнее, вопреки всему, Крепчает день за днём и ночь за ночью. Я так умело многим людям вру, И лишь тебя… Всё там, за многоточьем…