Гостеприимство

…На деле жилища тифлингов не так уж и сильно выбивались из общего строя домиков на окраине города. Несведущий человек, который ненарочно заскочил в дом к людям, легко мог решить, что по ошибке попал к тифлингам, и наоборот. Разве что, пожалуй, у последних ощущалось более спокойное и уверенное отношение к огню в доме. А чего пугаться, если даже маленький ребёнок может своей нежной ручонкой прихлопнуть огонь свечи и не зажмуриться? Поэтому помещение недряхлой, но небогатой избы было хорошо освещено: с потолка на тонких кованых цепях спускались костерки — своеобразные вислые факела, на столах покоились свечи, а в дальнем от входа помещении, прямо в его центре горел очаг, от которого ввысь, к потолку уходила чёрная железная цепь с крюком. В воздухе вместе с запахом кушаний витал постоянный ненавязчивый аромат гари, уже настолько привычный для обитателей дома, что уже и ничуть не заметный. Кстати и об обитателях. Сегодня в доме тифлингов семьи Рэба было застолье по случаю приезда дорогого гостя — Царгáша по прозвищу Хуры Тын. Царгаша любила вся община от мала до велика. Он был чуть ли не живой легендой, каждое появление которого в родных краях предвещало одновременное появление новых сказаний и песен. Будучи другом семьи, а теперь ещё и её желанным гостем (что накладывало на него обязательств ничуть не меньше), он превратил в своеобразный ритуал своё неожиданное появление на их пороге в любое время дня и ночи, всегда завёрнутый в дорожный тёмный плащ и покрытый сухой пылью из-под копыт своей гнедой лошади. Со времён последнего его пришествия прошло, ни много ни мало, десять лет, так что новость о приезде гостя быстро разлетелась по общине и переполошила всю округу. Целый час тифлинги держали его на площади, угощая, кто чем горазд, и спрашивая, кому что интересно. Лишь после того, как Артхи́рын Рэ́ба, отец семьи, попросил людей смилостивиться и позволить путнику отдохнуть, толпа нехотя, с понимающим гомоном разошлась, втихую намереваясь взять реванш чуть позже, когда Царгаш объявится на улице вновь. Семейное застолье продолжалось уже третий час. Отец, две женщины, трое детей и гость сидели за столом, пока вокруг них с тарелками, аккуратно вертя хвостом, порхающе носилась девушка. Артхирын вытер рот тыльной стороной руки и гулко позвал её, тепло улыбаясь: — Неттья, мæ къона, найди в казане лучший кусок и неси! — Секунду! — отозвалась та, не останавливаясь ни на миг и продолжая ветром скользить по кухне. — Оставь же, Артхирын! — Гость, сидящий по правую руку от хозяина, улыбнулся во весь рот. — Дай девочке присесть! Клянусь, я не так уж и голоден. Артхирын, сидящий во главе стола, с наигранной обидой покачал головой. — Царгаш, ну как я могу… Столько времени не виделись, и теперь ты не хочешь, чтобы я стал для тебя по-настоящему радушным хозяином? — О, дьявол, неужели мы не виделись так долго, что ты совершенно меня забыл! — Царгаш хохотнул, — Или старина Цагат уже настолько превзошёл самого себя в винном деле? Загремел смешанный смех. Девушка, стройная и лëгкая, как цыганка, мелькнула кучерявыми тëмными волосами и опустила перед гостем блюдо с аппетитным куском говяжьего мяса. — Пожалуйста! — Благодарю тебя, Неттья! — Царгаш широко кивнул, кладя руку ей чуть выше локтя. — Красавицей растëшь, красавицей! Для отца и матери большего счастья и не представишь! Садись, покушай тоже, а то ходишь, как неродная. Смелее! Царгаш отпустил её, а Неттья склонила голову, пряча смятую улыбку. Застолье задорно рассмеялось, но рассмеялось хорошо, по-доброму. Стараясь ни на кого не смотреть, она отошла куда-то в сторону, чтобы взять ещё одну тарелку. Очередной тост, голоса загудели ярче. Неттья взяла блюдо и обернулась, замерев на месте. Со стороны, из полутьмы, в углу обширного зала, откуда сверкали сейчас целиком чёрные девушкины глаза, всё выглядело иначе. Будто внезапно мозг выучился видеть в окружающем мире ещё не написанные холсты картин, и нашёл одну из них прямо здесь, с этого ракурса, в этом тёплом свете: заключи в рамку, положи пару мазков, и готово. Стол недлинный, но вмещает всех. Справа, ближе к детям, незанятое место — еë место — на её любимом деревянном стуле с выжженными матерью цветами. Дети шумные, бугуртят, хватают друг друга за чёрные с белым рога и смеются. Кто-то из них, похоже, что Дин, надул губу, лишившись вилки, которая на секунду стала было его верной саблей на поле невидимого боя («Не маши — глаз кому-нибудь выколешь!»). Чуть левее, дальше от выхода, женщины — тëтя и мать, первая — округлая, с изящными рогами, живым взглядом и быстрыми движениями. Волосы в хвосте, изящно вьются по плечам и блестят под язычками пламени. Вторая — твëрдая, угловатая, как лань, но не менее красивая, сверкающая решительными зрачками и то и дело вступающая в общий оживлëнный разговор. Дальше — двое мужчин: хозяин и гость. Во главе стола — отец Неттьи. Лучше всевозможных описаний и слухов о нём говорило его прозвище — Сатанюга, сложенное людьми из грозных «Сатаны» и «зверюги». Мускулистое тело, руки, как дубовые ветви, устрашающая корона обломанных рогов, венчающая голову, кучерявый чëрный волос и жгучие бездонные глаза, в которых едва светилась доброта его широчайшей души. К родителям Неттья всегда питала любовь и уважение, но перед отцом неизменно чувствовала ещё и слегка боязливое благоговение, с каким обычно люди провожают взглядом героев, проходящих мимо. И, как уже было сказано, сидящий по правую руку от него Царгаш, о котором многие слышали очень многое, и ещё больше перевирали и приукрашивали, превращая его даже обыденные похождения в настоящую прижизненную притчу во языцах, скользящую от тифлинга к тифлингу и от человека к человеку. Победа над драконом, разгром культа, арест пары бандитов, спасение невинных — Царгаш не мог подтвердить правдивость и половины этих свершений, которые приписывали на его счёт. В походной одежде, с серыми рогами, на которых темнела сеть разномастных белёсых царапин, надменной осанкой и растянутой на губах лёгкой ухмылкой — он, в отличие от флегматичного и неповоротливого хозяина, вечно был в движении и поисках риска, даже если просто сидел за праздничным столом и наслаждался вином, как сейчас. Когда Неттье приходилось стоять рядом с ним, ей будто слышался хруст огромных мельничных жерновов, которые без устали вращались глубоко в его груди, не позволяя ему усидеть на месте. «Тайная вечеря,» — подумала Неттья, в последний раз окинув стол, и дëрнула плечами. Взяла в руки тарелку и наконец села за стол ко всем остальным. Однако теперь кусок в горло почему-то не шëл, хотя пахло не по-человечески аппетитно: можно было захлебнуться слюной, даже просто разглядывая блюда, но… Треклятая ассоциация со сценой из Библии, которую Неттья от скуки почитывала в дождливые дни, не давала ей покоя. Из головы теперь не выходила свербящая мысль. Если их застолье так напомнило ей тайную вечерю из религиозной книги фанатиков, ненавидящих тифлингов, то… — Ах, Царгаш, Царгаш! — Мать мечтательно всплеснула руками. — Как только ты уходишь, так община тут же начинает гудеть новыми слухами и домыслами, куда же унесло нашего дорогого искателя приключений… Но верить никому нельзя. Кушаками меряются, да и только… Истории такими небылицами обрастают, что слушать тошно. Царгаш усмехнулся, разрывая руками горячее мясо. — Намекаешь, Стóмхатт? — Не тяните, вы знаете, что мы только и ждём, когда же вы что-то новое расскажете! — нетерпеливо вставил Дин, от волнения едва не подскочив со стула. — Сорванцы… — снова улыбнулся гость. — Ладно, как скажете! Тем более, что мне есть, чем поделиться… Артхирын, позволишь? — Хоть целый вечер в твои руки. Приступай. Мне и самому не терпится узнать, чего ты умудрился натворить за время своего отсутствия. — Сатанюга пожал плечами. Царгаш отложил мясо и основательно вытер руки, как если бы закончил с едой и собирался вставать. Потом окинул взглядом всех присутствующих со сладостным предвкушением, точно учёный, который выставляет на мировой суд своё грандиозное открытие. Он откашлялся и, приложив левую руку к груди, заговорил: — Вам не зря не терпится узнать, где я был и что делал. Я нарочно не стал сообщать всем подряд: поднял бы такого шуму, что город бы не устоял, так что… С уверенностью могу заявить, что вы — первые, кто услышит эту благую весть. Тифлингам такое и не снилось… Со стороны тëти послышался взволнованный вздох. Дети загудели, наперебой стараясь угадать, что же всё-таки случилось с Царгашем теперь, но все предложенные идеи быстро затухали: всё же хотелось услышать наконец настоящую, истинную версию. Дин проскрёб ногтями по столу: — Как же долго! Не томите! — Не собирался! Кстати, это событие — свежая кровь. — Царгаш степенно отпил вина и загадочно улыбнулся. Его голос стал благоговейно-торжественным, словно тон священника, отпускающего грехи. — Неделю назад мы — я и ещё несколько тифлингов, — разгромили и сожгли каретную процессию человеческого клана графов Рангантино. Мёртвая тишина. «Ч-чт-то он сказал?» — Неттья и не заметила, как замерла с вилкой у рта, застывшими глазами буравя лоснящееся лицо Царгаша. Прошло секунд пять, прежде чем она нашла в себе силы закрыть рот и перевести взгляд на остальных, словно ища поддержки и ответа на вопрос, как реагировать. Но, вопреки этой странной еë надежде, и их выражения лиц изображали эмоцию не лучше. Будто кто-то остановил время, никто не шевелился. Все смотрели немигающим взглядом на гостя, напрочь забыв и о еде, и о дыхании. Артхирын подал голос первым, самую малость повернув на Царгаша поникшую голову. Неттью передëрнуло, так глухо, вымученно, но одновременно раздражённо прозвучало: — Что это значит? Однако Царгаш, похоже, вообще не смущённый произведëнным эффектом, с прежним запалом тряхнул головой и продолжил: — То и значит. То и значит, Артхирын! Я смог поймать удачу за хвост, вот что! — Неттья отвела взгляд от его лица и уткнула нос в свою тарелку, не в силах видеть, как в целиком оранжевых глазах Царгаша ключом забурлило возбуждëнное воодушевление. В голове среди дьявольских плясок и пульсирующей головной боли металось только тихое: «Как, как это возможно?..» — Сам Бог послал мне этот шанс, и, хочешь сказать, что я должен был отказаться? Самовольно упустить свою радость? — Нет, Царгаш. Я этого не говорил. — Вот и славно. Слушайте же! — Он поднял бокал вверх, словно читая исповедь. Но уже не перед людьми за столом, а перед самим богом. Мысль о тайной вечере, опять возникшая в мозгу, заставила Неттью закусить губу. А вот и Иуда собственной персоной. Надолго же его хватило. — У всех вас клан Рангантино на слуху, не правда ли? Напыщенные, как павлины, и богатые, как тучные шейхи Востока. Гадина, которая стоит в его главе, имела — имела! — под собой двух змеëнышей. Признаюсь вам, таких же тварей, как она сама. А я видел её лицо. Властное, безжизненное и хладнокровное, как у рептилии. Если в наших жилах кипит огонь, в её гнилом сердце только и есть, что чëртов яд! Яд, холодный, смешанный с грязным снегом и двадцать раз оплëванный небесами. И представьте моë удивление, когда я услышал шуршание еë облезлой чешуйчатой кожи ночью у самого входа в мой шалаш. Я вышел к ней, готовясь к драке, но она пришла ко мне не за этим. Её человек договорился со мной об одном деле. Услыхав об его условиях, я готов был взвыть во славу Асмодея, потому что лучшего я не мог и желать! Сразу же дал своё согласие и собрал людей… — Стой. — Тихо проронила мать, нервно перебирая руками край скатерти. — Где же здесь… здравый смысл? Зачем ей… — Давить своих же? О, милая Стомхатт, эта гнида в своё время только и делала, что долго и упорно заталкивала золотые монеты в глотки тех, кто смел задуматься о том, куда так внезапно исчез покойный ныне граф Рангантино. А особо крикливых… — Царгаш хищно оскалился, — она заставляла умолкнуть навечно. Время идёт, но привычные методы… Никогда не меняются. Ответ оказался исчерпывающим. Стомхатт лишь сорванно вздохнула и запустила пальцы глубоко в волосы, пряча от света глаза. А Царгаш тем временем громогласно продолжал, чеканил слова всё громче и громче: — Она попросила меня убить её собственного сына по дороге в другой город. Сказала, что заплатит мне любую сумму, лишь бы люди знали, что это совершили тифлинги. «Не скрывайтесь,» — говорила она мне, — «Пусть ваши рога заметит каждый выживший в том событии. Пусть разнесут слухи.» Пусть разнесут слухи… Я сам помог этим слухам грянуть по округе. Как описать ощущение, когда в груди горит пожарище, но рот онемел, глаза затянуло пеленой, а пальцы бьëт мелкая дрожь? Неттья обняла себя за плечи. — И мы сделали это! Каадилан Рангантино, старший гад, сдох к чертям и теперь покоится в земле подле ног своего размазни-отца. — Ладонь описала в воздухе воображаемую длину гроба и резко упала ребром на стол, будто показывая место нового захоронения. Неттье, незнамо почему, внезапно захотелось просто исчезнуть. — Четыре дня назад были похороны. Второй змеëныш ещё жив, но я ставлю свою голову — и ему осталось куковать недолго. И я — поверьте — сделаю всё, чтобы этого добиться! Уже неважно, как. Если одной семьёй мразей в мире станет меньше, оно того стоит. И да поможет нам Великий Бог! — Царгаш качнул бокал в знак конца своей речи и осушил его до дна. Артхирын медленно, как выпрямляющееся после урагана дерево, поднял голову. — Твоё счастье, что тебя хранит обычай. — процедил он сквозь стиснутые зубы. По спине Неттьи пробежал рой мурашек. Голос отца звучал до звенящего металлически, с нескрываемой ненавистью. — Не думай, что ты первый на этом поприще, Царгаш. Среди тифлингов много тех, кто убивал благородных, и сколько ещё будет. — Чугунная пауза потрясла всех куда сильнее слов. — Но никто из них не хвастался этим в моём доме. Ни один самый паршивый плут не смел даже заикнуться об этом. У всех хватало ума и совести молчать. И ты отлично знаешь, почему. — Тишина. — Потому что всегда, ВСЕГДА после подобных выходок подобных тебе выродков следует кровавая месть. Причём месть страшная. Такая, чтобы одно её упоминание имело силу, сравнимую с силой нерушимого обычая. Поместье Рангантино отсюда недалеко. Всего-то перейти реку и лес. И ты, ты, идиот, правда считаешь, что глава клана станет всего-то ради обыкновенного шоу устраивать охоту на непосредственных виновников смерти её сына? Ха! — Его смешок громыхнул так оглушительно, что весь стол, кроме Царгаша, вздрогнул в ужасе. — Нам, выходит, повезло, что мы всё ещё живы, Царгаш. Артхирын поднялся с места. За ним, торопясь и гремя стульями, тут же подскочили все остальные. Царгаш, немного погодя, тоже медленно встал на ноги. На его бордовой коже и в тусклом свете свечей был заметен полупьяный нездоровый румянец. Глава семьи подошёл вплотную к гостю. — Я не желаю больше видеть тебя в моём доме. Так что не смей впредь приезжать в эту общину. Никогда. С каким лицом ты будешь смотреть в лица тифлингов, что потеряли своих родных и близких по твоей вине? Царгаш с вызовом поднял подбородок. — В твоём доме? Ага, как же… — Ты не ослышался. — Я ничего не говорю. Разве что… — Царгаш нестройно отошёл к двери, почти полностью исчезая в полумраке. — Да… Да, об одной вещи я всё-таки хотел бы спросить. Слушай-ка, Артхирын… — Он обернулся. Искорки оранжевых глаз задрожали то ли от злости, то ли от негодования. — Сколько тифлингов погибло в общине за последние десять лет? А? — И прежде, чем Артхирын раскрыл рот, он грохнул бокал об стол. — Насильственной смертью! От рук людей! Отвечай! Если твои попытки лизать пятки этим мразям хоть немного возымели успех, ты должен был уже сейчас заткнуть меня, но?! Давай! Ну же! Следующие несколько секунд прошли в звенящей тишине, какую, бывает, боится нарушить хищник, преследующий свою жертву. Царгаш победоносно оскалился: — И ты молчишь. Ошибкой было называть тебя гордым именем Артхирын. Таркуш — вот имя, тебя достойное. — Тень хозяина дома уже нависла над ним, но его это ничуть не смутило. Напротив, разожгло лишённый разума азарт, чью уздечку опасно подрезал алкоголь. Царгаш выругался. — А, дьявол! Кому нужны слова?! Неттьечка, ну-ка, ардæмæ рацу! Не бойся, не укушу… Артхирын немигающими глазами проследил за дочерью, которая послушно подошла к гостю. — Молодец. А теперь одна просьба. Что бы ни случилось, не кричи. — Хвост Неттьи обеспокоенно дёрнулся, а гость поднял равнодушные глаза на Артхирына. — Сыграем. — Обратился он к нему. Несколько женских голосов одновременно вскрикнули. Неттья забилась, как птица в силках, стремясь вырваться из жилистых рук, но безуспешно. Последнюю точку в её сопротивлении поставил кинжал, чью холодную сталь она незамедлительно ощутила на своей шее. Почуяв, что девушка наконец-то притихла, Царгаш любопытствующе хмыкнул и понадёжнее обхватил её локтём, враждебно оглядывая всех вокруг. — Представь, что я человек. Всё ещё твой гость, но человек. — Он не сдержал улыбки, когда хвост Артхирына вдруг мелко задрожал, как задетая расстроенная струна. — И я угрожаю твоей дочери расправой. Что ты сделаешь? А? Что ты сделаешь, трус? Так и будешь стоять столбом?! Сделай хоть что-нибудь, спаси своё сокровище, чёрт возьми, пока я не исполосовал ей горло! Что тебе дороже — честь, может быть, обычай, или родная кровиночка, а, Сатанюга?! — Артхирын, Господи! — не выдержала мать, хватаясь за грудь и отшатываясь в сторону, — Прошу тебя! Не стой! В унисон её голосу застучал топот детских башмаков: — Папа! Папа! Пожалуйста, папа! — Один из стайки отбился, чтобы дёрнуть отца за рукав, но как ни старались фиолетовые ручонки сделать хоть что-то, в застывших глазах Артхирына не блеснуло ни толики сознания. Чувствуя, что паника необратимо нарастает, а скорой развязки никак не предвидится, Царгаш презрительно захрипел и разжал объятья. Неттья, бледная, как сиреневый мел, всклокоченной чёрной кошкой отпрыгнула в сторону и осела у стены, не переставая трястись от плеч до кончика хвоста. — Позор. — выплюнул Царгаш сквозь зубы. — Приготовьте мою лошадь. Не желаю больше здесь находиться. — И вышел на улицу первым, грубо толкнув деревянную дверь. Худощавая фигура маленького Дина, который оправился быстрее всех, испуганно выпрыгнула за ним. Мальчик влетел в стойло, схватил гнедую лошадь под уздцы, вывел её во двор, развернул её, как его и учили, головой к дому, и остался ждать всадника. Однако не успели все копыта оказаться на земле, как уздцы перехватили чьи-то бесцеремонные тонкие руки и потянули морду в обратную сторону, в конце концов повернув лошадь к воротам. Дин изумился, хотел было уже спросить, зачем, но замолк. Перед ним, злая, как дворовая голодная собака, возвышалась Неттья. Не дожидаясь особого приглашения, мальчик шмыгнул прочь и исчез за домом. Она отпустила уздечку и обернулась на гостя. Царгаш с лёгким недоумением посмотрел на неё в ответ, перевёл взгляд на лошадь, однако, судя по выражению лица, сразу же всё понял и только едва приподнял плечи, будто бы покорно соглашаясь с её жестом. Семья потерянной процессией вышла на порог. Артхирын спустился по лестнице и остановился посреди двора, злобно заметая собственные следы хвостом. — Я и мои предки жизни положили на то, чтобы тифлингов начали принимать среди людей. — проговорил он севшим, но грозным голосом. — И как, получается? — с издёвкой поинтересовался Царгаш, легко вскочив в седло. Лошадь, чуя взбудораженное состояние своего всадника, начала неспокойно перебирать копытами. Артхирын скривился. — Посмотри мне в глаза, ты, не имеющий стыда и совести. Тот потянул лошадь и оглянулся, в насмешливом ожидании приподняв рассечённые шрамами брови. — Если бы не было таких, как ты, всё давно бы получилось. Доверие строится поколениями, а рушится одним касанием… — Его тело пошатнулось, но он устоял. — Я хотел бы, чтобы ты явился сюда после людской расправы над нами. И многое бы отдал, чтобы увидеть твоё лицо. Чтобы ты встретился с последствиями своих поступков. Неважно, в какой форме… — И что же лучше? — перебил Царгаш, нагло улыбаясь. — Умирать в стойле из-за таких, как мы, или всё же успеть затоптать пару волков и испустить дух на воле, самим вкусив железный запах крови? Он расхохотался, и, не позволив Артхирыну ответить, пришпорил лошадь. Та послушно рванула, исчезая в клубах дорожной пыли, и совсем скоро мерный топот копыт перестал быть слышен. Только голоса завершающей работу общины да звон города неподалёку. Неттья, встрепенувшись, подлетела к отцу, как чёрный ураган, в котором двумя острыми звездочками светились блики в отчаянно-злых глазах. — Почему?! Почему ты не спас меня?! Почему просто стоял на месте?! А если бы он и правда мне навредил?! А если… — Ты совершенно разум потеряла?! С какой головой ты поднимаешь голос на отца? — Загремело над ней, вдавливая в землю невидимым весом авторитета и власти. Неттья затихла, всё ещё до побеления сжимая кулаки. С рук тут же заструилась кровь — когти глубоко впились в кожу. — Что я, по-твоему, должен был сделать?! Напасть на собственного гостя? Да будь он хоть человеком, я бы этого не сделал. Нет ни одного исхода, при котором я посчитал бы, что твоя жизнь ценнее безопасности моего гостя. Уяснила? Что ещё?! — Рявкнул он, совершенно нависая над дрожащей ней, у которой безвольно подгибались колени. От злобы в её глазах не осталось и капли. Руки бессильно обвисли вдоль тела, как плети, лицо размягчилось, и в общем она стала напоминать лишённую нитей марионеточную куклу. Такая же беспомощная, брошенная и неспособная устоять на ногах. Она ответила еле слышно, почти не шевеля губами и обхватывая окровавленными руками подбородок и шею: — Д-да. Да, я… Я тебя поняла. — Волосы закрыли её поникшую голову, и послышался всхлип. — И не надо мне тут рыдать. Было бы о чём… — пробурчал отец себе под нос и обернулся, снова переходя на полный голос. — Поднимаем общину на ноги! Надо сообщить всем, что случилось! Тагъддæр! И суета началась вновь. Неттья, как кленовый лист в замерзающем пруду, сначала металась от места к месту, ища себе пристанище, гонимая то холодом, то людьми, а то и просто собственным страхом, но потом наконец-то осела где-то в тёмном и мрачном месте, где больше никто и ничто не мог бы её коснуться. Её так тошнило. Так противно и мерзко тошнило. Мерзко было чуять кровь. Мерзко было трогать пальцами себя и стены. Мерзко было думать, и не думать было мерзко. Мерзко было осознавать, что очень скоро её дом, возможно, будет сожжён, и никто им не поможет. Мерзко было понимать, что друг её отца внезапно стал предателем. Убийцей. Неттья почти в мельчайших деталях представляла себе его сорванный с оков смертельный танец на чужой горящей могиле. Улыбку, блеск зубов, морщинки в уголках глаз и оранжевые хрусталики, в которых не было видно отсветов пламени. Интересно, а для него предсмертный вопль того благородного Каадилана был такой же усладой для уха, как крики её отца для людей, когда разъярённая толпа ни за что выворачивала ему рога наизнанку? Да, скорее всего. И это было понимать противнее всего. Второй. Младший. А ему сейчас так же страшно, как ей, когда она пыталась привести в чувство своего чуть живого отца одна на улице в свете старой луны? То была старая луна?.. Почему эта деталь так надежно отпечаталась в её памяти?.. Неттья сжалась сильнее, чуть дыша. Нет, пожалуй, самое противное, что вертелось в её мыслях, рвало сердце на куски и тянуло за рога, грозясь располовинить череп адской болью, это обычная фраза, которая сама собой сложилась в её мыслях после разговора с отцом.

«Твоя жизнь ничего не значит.»

Пустой дом заскрежетал, завопил и разрыдался, то и дело поглощая скрип когтей и гулкий треск, словно кто-то в припадке дикости бил по стенам и рвал зубами чью-то плоть, по неосторожности задевая рогами всё, что плохо лежит. Ей снова так сильно захотелось просто исчезнуть…