Матушка

— Мама... — Повторил мальчик. Глаза у него, – нежно-голубые, а волосы – тёмные-тёмные, и хотя похож он был на герцога, мне показалось, что схожесть с его родной матерью, чье тело я заняла, была неоспоримой. — Привет, милый?... — Я улыбнулась. Мне хотелось утешить это дитя, хотя я понятия не имела, как себя вести. В прошлом, пусть у меня и была младшая сестра, которая вышла замуж, и меня, как тётю этих детей, наградила званием "крёстной". Я никогда не сидела с теми детьми и впринципе была незаинтересованна в их воспитании, – ни своих, которых не было, ни чужих тем более. Так что теперь, смотря на мальчика перед собой, я вообще не знала, что мне нужно сделать. «— А вот сейчас система была бы очень кстати!» – Но система не появилась. Боже, вот когда мне не нужно, так она сразу, а когда стоит посвятить меня в то, как этого ребёнка зовут, так это не так важно. — Мне говорили, что ты потеряла память... — Мальчик смотрел на меня своими детскими глазами и побуждал совесть. Так или иначе, в глазах ребенка я ничего плохо не сделала, так что чувствовать сожеление за то, что я стала его матерью, – как же странно это звучит, – было бессмысленно. И всё же, было очень неловко перед этим ребёнком, мать которого нагло врала, что ничего не помнит. — Это правда? — О, дорогой, можно и так сказать. Я хотела погуляться, чтобы вспомнить о времени, проведенным с вами... — Я осторожно улыбнулась мальчику, который улыбнулся мне в ответ. Он был похож на маленькую звезду, яркую и маленькую, такую, каких на небе сотни, – тем не менее, он был очень милым. Мальчик недоверчиво щурится, но не похоже, что чтобы он что-то подозревал. Иногда проницательность детей меня пугает. — А что ты делаешь? Решил прогуляться с утра пораньше? — Я смотрела в его глаза, присев перед ним, и видела отражение герцогини. Отражение их настоящей матери. Он не сразу ответил. Пожал плечами, отвёл взгляд в сторону, будто на что-то обиделся, сам не зная на что. Это было почти смешно — смотреть на его нахмуренный лоб, пока он о чём-то усердно думал. Ветер чуть растрепал его волосы, и он машинально пригладил их — и я увидела перед собой того же мужчину, с которым сидела в тёмном кабинете вчера. Мне неожиданно показалось, что я видела, как герцог поправлял волосы таким же образом. Может ли быть, что это — привычка, унаследованная от отца? Ладно, меня больше интересовало, откуда я это знаю... — Слишком шумно стало, — пробормотал он наконец. — Я хотел посидеть один... Не получилось. Я кивнула, поглаживая его по плечу, но взгляд мой уже скользнул дальше, куда посмотрел мальчик, — в глубь сада, где среди кустов с нежно-розовыми розами сидел другой ребёнок, — с точно таким же цветом волос. Совсем ещё малыш. Его волосы были растрёпаны, щёки испачканы крошками, а губы — в варенье. Он сосредоточенно ел что-то с ложки, нахмурившись, как будто пирог обидел его лично. Выглядел он ещё забавнее, чем его брат — несмотря на разницу в возрасте, их схожесть тоже было сложно не заметить, хотя он не был похож на герцога совсем. Удивительно, как быстро я всё запоминаю. Две служанки рядом крутились вокруг него. Одна из них с серьёзным видом ругала его с одной стороны, а вторая пыталась отобрать приборы, щебеча с другой. — Молодой господин, ну пожалуйста, не надо снова облизывать нож! — Почти умоляла молоденькая служанка, протягивая руку, но он резко отдёрнул свою, сверкая глазами. — Да какая разница, нож это или ложка! — Объявил он с достоинством. — Край не острый — значит, можно есть. — У него нет краёв, — строго добавила вторая служанка, та самая, что вечно ходила с передником, полным платочков и наставлений. Неожиданно нужное объяснение нашлось само, и, вероятно, это были воспоминания настоящей герцогини. — Это десертный нож, и с ним так не делают. Мальчик продолжал есть гордо, как будто все их слова были просто утренним пением птиц. Его решимость не поддавалась нравоучениям служанок и, может, была трогательной, но у меня сердце заболело, когда он поднёс ко рту нож, чтобы облизнуть. — Он с утра устроил драку за клубничное варенье, — вдруг прошептал другой мальчик, стоя рядом. — Говорил, что банки «только для храбрых» и что он — «не какой-нибудь обычный ребёнок». Я удивлённо повернулась к нему: — Он тебе это сказал? — Мне и повару, — он хмыкнул. — Угрожал утащить весь хлеб, если ему не дадут «особый пирог» без начинки и варенье. — Я думала, вы не разговариваете. — Мальчик снова повернулся ко мне и прищурился. Наверное, их мать должна была знать, общаются они или нет. Пришлось неловко улыбнуться и зажмурить глаза, чтобы, может, успокоиться. И как мне вжиться в роль матери, если я не знаю ни что такое материнство, ни, в конце концов, какой была герцогиня? — Иногда, — я посмотрела на ребёнка, который уже отвернулся. Любил ли он свою мать? Семью? Мы стояли молча. Розоволосый мальчик между тем, разозлившись на служанку, поднялся со своего места за небольшим столиком и с пирогом в руках пошёл прочь. Его маленькие ножки шлёпали по дорожке, он что-то бормотал себе под нос. Пирог он держал, как драгоценный кубок. И, пока две служанки сзади не начали бежать за ним, опешившие от наглости, я поднялась и за руку со старшим ребёнком пошла навстречу ко второму. Я вовсе не была уверена, что это хорошая идея. Возможно, мне стоило просто остаться в стороне, позволить слугам справиться, как они привыкли. Но вид крошечного мальчика, решительно идущего через сад с пирогом в руках, внезапно тронул меня. Старший шагал рядом со мной, не торопясь, но и не сопротивляясь. Мы шли среди роз — воздух был сладким, чуть влажным от росы. Мальчик впереди тем временем присел на край скамьи и, как мне показалось, с большим достоинством попытался устроиться, как взрослый. Он едва дотягивался ногами до земли, но выглядел так, будто очень хочет произвести впечатление на весь мир. Или, может, хотя бы на старшего брата. — Он… кажется, не собирается уходить, — неуверенно произнесла я, больше для себя, чем в надежде на ответ. В глубине души я всё-таки надеялась, что мне не придётся разговаривать с ещё одним ребёнком. С каких пор я так боюсь детей? Мальчик рядом сжал мою руку чуть крепче. Я опустила взгляд. Он тоже смотрел вперёд — серьёзно, внимательно. Между ними явно существовала какая-то невидимая нить, которую мне оставалось только наблюдать со стороны. Каково это — когда у тебя есть родственник, которым дорожишь ты, и который дорожит тобой? Не знаю, права ли я, но эти дети выглядели именно так. Я не знала, что мне теперь делать. Взрослая женщина, а чувствовала себя так, будто стою на пороге незнакомого класса в первый день школы. Хотела бы просто развернуться и уйти, сославшись на солнце, головную боль, дела… Но мальчик всё ещё держал меня за руку. И я осталась. Мы медленно приблизились. Младший сидел на краю скамейки, босыми ногами шевеля в воздухе. Ложка в его руке блестела от липкого варенья, и, честно говоря, я не была уверена, что то, что он ел, вообще можно было назвать едой — это было скорее... пирожное, полностью утопленное в сладком хаосе. Хотя его брат — о, Боже, я надеюсь, что это действительно так, иначе у меня с мышлением всё совсем плохо — говорил, что это пирог... Должен быть пирог. Ребёнок поднял глаза. Замер. Уставился на нас. — Привет, — неловко сказала я, стараясь говорить мягко, но не сюсюкаться — я совсем не умела вести себя так с детьми. Не то чтобы я вообще знала, как нужно общаться с детьми. — Можно? Я попыталась улыбнуться. Руку второго мальчика отпустила и аккуратно показала пальцем на свободную сторону скамейки. Он ничего не сказал. Через некоторое время ребёнок просто начал ковыряться в пироге, мотая головой и ногами туда-сюда. — Рейнольд! — Мальчик возле меня нахмурился, смотря на поведение брата. — Садитесь! Кто вас держит? — «Рейнольд» надулся и покраснел весь, но на нас не посмотрел и ногами мотать не перестал. Сколько ему? Два года или около того? Мальчик рядом со мной цокнул и уселся рядом с братом. Стоило мне присесть и поправить юбку, как старший отобрал ложку у младшего и бесцеремонно сунул себе в рот. — Мама! Мама! А Деррик у меня отбирает пирог! И вот теперь попробуй успокоить двух детей, которые ссорятся из-за ничего буквально. — ...Похоже, герцогине наконец-то полегчало. — «Наконец-то»? Прояви уважение к герцогине, у неё, считай, на руках умирает младенец, как же она может быть спокойна? — Рейна поджала губы. Вид измученной страхом и беспокойством герцогини резал по сердцу медленно и точно. У них разница всего в год, а у этой женщины уже трое детей и страх за только-только родившегося младенца. — Рейна, ты же моя ученица, вроде как умная девочка, а говоришь такие глупые вещи! — Главная служанка нахмурилась, но вздохнула в конце концов и посмотрела в сторону герцогини. Она, кажется, пыталась успокоить своего младшего сына, который хотел побить старшего. — Ладно, стой тут. Если герцогине помощь нужна будет — сразу к ней, поняла? Рейна без раздумий кивнула. Глаза у неё сияли при виде жизнерадостной и доброй герцогини. И смотрела она на неё с таким восхищением, какого у слуг этого дома главная горничная давно не видела. — Я пойду провожу герцога, а ты осторожно. В который раз говорю — накосячишь, и спасать тебя будет некому. — Буду осторожна, честно! — Но служанка уже развернулась, хлопнула её по плечу и ушла. Может быть, если Рейна когда-то встанет на место главной горничной, то хотя бы она сможет помочь герцогине?